Рейс Москва – Париж
– Ну-ка, выходи оттудова! – раздался скрипучий настойчивый голос, сразу даже было и непонятно, мужской или женский. – Выходи, кому говорят!
Голос откашлялся, но остался таким же хриплым и грубым, хотя и стал более женским. Катя испуганно притаилась, не зная, как поступить. Выходить было страшно. Колонка над покоцанной ванной зловеще гудела и шипела, обилие разномастных тазов, развешанных по стенам, завораживало, тут же висела и коллекция унитазных накладок, и оставаться в этом подтухшем неприютном месте совсем не хотелось. Катя стояла у двери, упершись взглядом в расписание, кто из соседей когда моется.
Нашла знакомую фамилию: Новенькая Н., по вторникам, с 18:00 до 18:45. Больше делать в этой тусклой ванной было нечего – писать девочке давно расхотелось… А выходить к этой скрипучей бабе-яге тем более!
– Кому говорю, стерва, освободи помещение! Быстро домой! Все равно мимо не пройдешь! – снова заскрипел голос, и следом кто-то так сильно пнул дверь, что крючок аж подпрыгнул.
– Ну, гляди, если не боишься! Вот сейчас водяная крыса тебе жопу-то и откусит! Щас я их напущу, и они все враз из унитаза-то полезут! Смотри, Стеллка, зубы-то у них ядовитые, у крыс-то, жопу укусят и сразу насмерть! По-хорошему выходи, Стеллка, блядина, выходи, иначе капец!
– Так, Зинаида, у тебя опять пасть нараспашку! – раздался под дверью уборной спасительный Надькин голос. – Ты что мне тут гостей пугаешь? Ну-ка отойди от двери!
Надька командовала громко и смачно, словно дорвалась наконец до власти.
– Дык, Надюх, я решила, что там Стеллка моя прячется! Думает, я ее в сортире не достану, словно ей домой возвращаться не придется!
– Так, двигай давай отсюда, Стеллка твоя, небось, под кроватью давно сидит прячется, вот и иди выуживай!
Шаги за дверью удалились, и Катя на Надькин голос с опаской приоткрыла дверь.
– Ее нет? Бежим! – Катя взяла Надьку за руку, и они побежали по коридору к спасительной двери.
Надька рассказала потом, что Стеллка, а лет ей тогда было тринадцать-четырнадцать, та еще оторва. Вся квартира от нее страдала, держали все под замком, но закон ей был не писан – то чужое письмо вскроет и начнет при всех его декламировать (а ты еще попробуй отними), то Сапуновым зеленку в зеленые щи нальет (чтоб зеленее были), то однажды у новых босоножек, которые Ритка Головкина урвала у спекулянтки, один каблучок подпилила напильником так, что поначалу и незаметно было. А потом долго радовалась, когда Ритка их напялила и враскоряку пошла, удивляясь, что вдруг хромать стала. И управы на нее нет, на Стеллку эту, растет без отца, а мать не справляется, сетовала Надька. Но Катя была маленькая, все эти объяснения были ей ни к чему, и она сильно тогда была напугана. По ночам не могла заснуть, прислушивалась, не приползут ли эти водяные крысы с ядовитыми зубами, да и в туалет заходила с опаской, пока папа с мамой не показали их ей в зоопарке – большие, милые, усатые, под названием «ондатра». Они, даже если б очень захотели, никогда б и не влезли в унитаз, чего их бояться, успокоил ее тогда папа… Но это было давно – тогда…
И вот теперь театр, и уже граф Николай Резанов – ах, как же Караченцову шла эта рубашка-апаш, расстегнутая чуть ли не до самого пояса, – отправляется в далекую экспедицию, и вот уже встречается с Комендантом в Калифорнии и делает подарок дочери, но говорит пока еще совершенно сухим и бесстрастным голосом:
«В день пятнадцатилетия дочери вашей – Марии де ля Кончепчион де Аргуэльо – имею честь презентовать ей золотую диадему, осыпанную драгоценными каменьями из коллекции императрицы Екатерины. Пусть примет она сей дар как знак светлой дружбы между нашими державами».
Пока Караченцов был холоден, строг и неприступен, может, даже слишком деловит и дерзок. Лидка неосознанно слегка поежилась, и Катя это почувствовала. А еще сзади, прямо за ней, какая-то делегатка отчаянно кашляла, мешая наслаждаться прекрасным графом на сцене. Катя пару раз обернулась, мол, вышли бы в фойе, тетенька, прокашлялись бы, но бабка непоколебимо сидела горой и мощно и вызывающе кашляла, мешая окружающим наслаждаться завораживающим действом. Лидка совсем было загрустила, но вот снова начали петь ее любимую песню, и она тотчас оттаяла:
Ты меня на рассвете разбудишь,Проводить необутая выйдешь.Ты меня никогда не забудешь,Ты меня никогда не увидишь…Заслонивши тебя от простуды,Я подумаю, Боже Всевышний!..И снова сзади «кхе-кхе-кхе» – на весь зал в самый прекрасный момент… И теперь уже Кончита что-то долго говорит на испанском, и тут окрик Резанова переводчику: «Не надо! Я понял!» Окрик, который сильнее всех объяснений в любви… И снова испанка, теперь уже по-русски:
Я знаю, чем скорей уедешь ты,тем мы скорее вечно будем вместе.Как не хочу, чтоб уезжал,как я хочу, чтоб ты скорей уехал,Возьми меня, возлюбленный, с собой.Я буду тебе парусом в дороге.Я буду сердцем бури предвещать,Мне кажется, что я тебя теряю…И их дуэт, самый чувственно сильный из всех, что Катя когда-то слышала, и слезы из глаз у обоих, и сплетенные руки, и объятия, даже неловко было при таком присутствовать, тут свидетелей не должно было быть.
Я тебя никогда не увижу,Я тебя никогда не забуду…Я тебя никогда не увижу,Я тебя никогда не забуду…И тут Лидка, со слезами на глазах и, скорей всего, из разъедающей ее ревности, страстно зашептала Кате на ухо:
– Ну ты согласна, что она ему не пара? Столько лет прошло, а ее так и не заменили! Ну рыба же! Ры-ба! Неужели Захаров не чувствует такого диссонанса? Он, конечно же, мастер деталей, мелочей; он тактик, но нисколько не стратег; он не в состоянии охватить общего, всей картины, от нее прямо прет фальшью… – продолжался Лидкин нервный шепот и всхлипывания. – Это же должна быть невероятно взаимная любовь! (Лидка мастерски выделила слово «взаимная».) Она должна литься со сцены и ощущаться в зале! А от этой ничего не исходит, она как… как очищенная картошка… Нет, ну ты со мной согласна? – Лидка так пихнула Катю локтем в бок, что ей тут же пришлось согласиться.
– Кхе-кхе! – напомнили о себе сзади.
– Женщина, – не сдержалась Лидка, – я вам решительно заявляю: болеть надо у себя дома, а не в общественном месте, уж тем более в театре! Вы же всем портите восприятие! Безобразие! Уймитесь наконец!
Тетка сзади притихла, давясь кашлем, но из зала не вышла, она тоже была в слезах.
Лидка снова мысленно перенеслась туда, на сцену, в объятия графа Резанова, и ее колдовские глаза лучились зелеными искрами, несмотря на роскошную зрелость, клонящуюся к закату. Она поблескивала интеллигентным люрексом и смотрела во все глаза из своего первого ряда на прекрасного графа Караченцова. Он, как назло, нависал со сцены прямо над ней, а она, раскрасневшаяся и томная, любила его в этот самый миг, ничего не требуя взамен, любила неистово и млела, глядя на то, как дрожит каждый его мускул под обтягивающей одеждой, как выступают капли пота на его милом лице и смотрят куда-то вдаль его прекрасные ка-а-ари-ие ви-и-ишни-и-и…
Сколько было дома разговоров о том, какой он волшебный, талантливый, обаятельный, как актерски вырос за годы, что она его не видела, и что надо срочно пойти посмотреть остальные спектакли, где он играет. И Катерина была под невероятным впечатлением и от спектакля, и от графа, и от прогулки, и от самой Москвы, по которой за все ее индийские годы она так, оказывается, соскучилась.