Упрямец Керабан

Что касается провизии, то зажаренная на месте четверть туши барана, а также «бургуль» — разновидность пшеничного хлеба, предварительно высушенного в печи с добавлением масла, — это было все, что требовалось для не слишком продолжительной поездки. Двухколесная тележка с запряженным в нее ослом вполне могла все это перевезти.
На следующее утро, 28 сентября, незадолго до восхода все уже были на ногах. Тотчас запрягли лошадей в талики, в которых каждый занял свое привычное место. Ахмет и проводник сели верхом и расположились во главе каравана. Впереди всех шествовал осел. И путешествие началось. Через час обширный простор Черного моря скрылся за высокими скалами и перед путниками открылась довольно-таки изрезанная равнина.
День прошел без особых тягот, хотя состояние дорог и оставляло Желать лучшего. Это снова вызвало у господина Керабана поток жалоб на нерадивость оттоманских властей.
— Очень даже заметно, — повторял он, — что мы приближаемся к их современному Константинополю!
— Дороги Курдистана неизмеримо лучше, — заметил господин Янар.
— Охотно верю, — отозвался Керабан, — и в этом смысле моему другу ван Миттену не придется жалеть о Голландии!
— Во всех смыслах! — резко ответил благородный курд, чей властный характер во всем блеске проявлялся при любом обстоятельстве.
Ван Миттен с радостью послал бы к черту своего друга Керабана, который, вероятно, получал удовольствие, дразня его. Но через сорок восемь часов ему предстояло вновь обрести полную свободу, и он простил другу эти шуточки.
Вечером караван остановился перед полуразрушенной деревушкой — скоплением хижин, пригодных скорее для вьючных животных, а не для людей. Там прозябали несколько сотен бедняков, питавшихся небольшим количеством молока, плохого мяса и хлеба, в котором отрубей было больше, чем муки. Воздух был пронизан тошнотворным запахом от tezek'a — искусственного торфа из смеси навоза и грязи, — единственного топлива в таких деревушках. Из него иногда строят даже стены лачуг.
То, что по совету проводника провиантом запаслись заранее, оказалось весьма кстати: действительно, в этом месте жители были ближе к тому, чтобы просить благодеяния, а не предоставлять его.
Ночь прошла без приключений. Ахмет бодрствовал с еще большей, «чем раньше, настороженностью. И не зря: посреди ночи проводник покинул деревню и удалился на несколько сот шагов вперед.
Ахмет незримо следовал за ним и вернулся в лагерь только вслед за проводником.
Что нужно было этому человеку? Ахмет терялся в догадках. Никто к проводнику не подходил. Криков слышно не было. Ни единого сигнала…
«Ни единого сигнала? — снова подумал Ахмет, вернувшись в сарай. — А не был ли условленным сигналом тот огонек, который на миг промелькнул на горизонте с западной стороны?»
Мысль Ахмета настойчиво возвращалась к одному обстоятельству, которому он первоначально не придал значения. Он очень четко вспомнил, что в момент, когда проводник стоял на небольшом возвышении, вдали заблестел огонь и, прежде чем погаснуть, три раза мигнул с небольшими интервалами. Первоначально Ахмет решил, что это огонь пастуха.
Теперь же, сидя в одиноком, ничем не нарушаемом раздумье, племянник Керабана все больше и больше стал проникаться даже не подозрением, но настойчивой уверенностью, что этот огонь был сигналом.
— Да, — сказал он себе, — проводник предает нас, это ясно. И действует в интересах какой-то могущественной личности…
Какой? Этого Ахмет, разумеется, не знал. Но он чувствовал, что измена проводника должна быть связана с похищением Амазии. Вырванная из рук похитителей, она подвергалась теперь новым опасностям, и чем ближе подходило к концу путешествие, тем больше за нее следовало опасаться.
Остаток ночи Ахмет провел в крайнем беспокойстве, не зная, какое принять решение. Раскрыть немедля предательство проводника, в измене которого Ахмет не сомневался, или подождать, пока тот начнет действовать?
Наступивший день принес Ахмету некоторое успокоение. Он решил потерпеть еще сутки, чтобы лучше проникнуть в замыслы проводника, и не терять его ни на миг из виду ни в пути, ни во время стоянок. Впрочем, Ахмет и его спутники были хорошо вооружены, и если бы речь не шла об Амазии, то можно было бы не обращать внимания на опасность нападения.
 
В конце концов Ахмет полностью овладел собой. По его лицу ни о чем не могли догадаться ни его спутники, ни нежно-проницательные глаза Амазии, ни даже проводник, который довольно настойчиво наблюдал за ним. Единственное, что Ахмет решил пока сделать — посвятить дядю Керабана в свои новые подозрения, даже если из-за этого придется вступить с ним в жестокий спор.
Ранним утром путники покинули жалкую деревушку. Если не учитывать возможного предательства или еще чего-либо неожиданного, то этот день должен был стать последним в путешествии, предпринятом для удовлетворения самолюбия самого упрямого из османов. Трудности, конечно, предстояли в любом случае. Упряжкам требовались большие усилия для преодоления гористой местности, относившейся к массиву Элкен. Несколько раз приходилось высаживаться и идти пешком, чтобы облегчить повозки. Амазия и Неджеб во время этих трудных переходов проявляли большую энергию. Благородная курдчанка не уступала им. Что же до притихшего ван Миттена — милого жениха, — то со времени отъезда из Трапезунда он был под ее неослабным контролем.
Было ясно, что проводник безусловно хорошо знал каждый уголок в данной местности. Досконально знал — по мнению Керала, слишком знал — по определению Ахмета. Отсюда следовали комплименты проводнику со стороны дяди, к которым никак не мог присоединиться племянник. Впрочем, нужно заметить, что в этот день проводник не отлучался ни на мгновение и постоянно находился во главе маленького каравана.
В общем, все шло должным образом, если не считать неприятностей, неизбежных при плохом состоянии дорог, размытых дождями, и возникавших при прохождении рядом с какой-либо горой, когда передвигаться приходилось в слишком тесном пространстве. Однако лошади со всем этим справлялись, а кроме того, их можно было подбадривать больше, чем обычно, учитывая, что это — последний перегон и впереди достаточно времени для отдыха.
Все безропотно несли свой груз, включая и маленького ослика. Поэтому господин Керабан проникся к нему особой симпатией.
— Ей-богу! Он мне нравится, — повторял Керабан, — и, чтобы лучше досадить оттоманским властям, хотелось бы появиться на берегах Босфора верхом на этом животном.
Нужно признать, что это была идея, вполне в духе Керабана! Никто не стал с ним спорить, дабы не вводить его во искушение осуществить ее на самом деле.
К девяти часам вечера после действительно трудного дня небольшой отряд остановился и, по совету проводника, занялся организацией лагеря.
— На каком мы сейчас расстоянии от холмов Скутари? — спросил Ахмет.
— В пяти или шести лье, — ответил проводник.
— Тогда почему бы не двигаться дальше? — продолжал Ахмет. — Через несколько часов мы смогли бы добраться…
— Господин Ахмет, — ответил проводник, — я не стал бы рисковать ночью в этой области, где легко можно заблудиться. Напротив, завтра с наступлением дня нечего будет опасаться, и еще до полудня мы достигнем цели.
— Этот человек прав, — сказал господин Керабан. — Не стоит все портить поспешностью. Давайте расположимся здесь лагере последний раз поужинаем, а завтра еще до шести часов мы уже сможем приветствовать воды Босфора.
Все, кроме Ахмета, согласились с этим и постарались расположиться на отдых как можно удобнее.
Впрочем, место стоянки было выбрано проводником очень удачно. Оно представляло собой узкое ущелье между горами или, вернее, холмами, и называлось «Теснины Нерисы». В глубине его высокие скалы соединялись первыми пластами массива, полукруглые уступы которого громоздились с левой стороны. Справа открывалась глубокая пещера. В ней целиком мог уместиться весь маленький отряд.
Не менее удобным, чем для путников, было это место и для упряжки, столь же голодной, сколь и уставшей. Неподалеку от ущелья находился луг, богатый водой и травами. Туда-то и отвел лошадей Низиб, назначенный, как обычно, для их охраны ночью.