Упрямец Керабан

Большой трапезундский базар поставил все эти вещи, и, снимай, с него хоть сто мерок, — ничто не смогло бы сделать ван Миттена еще элегантнее. Было приобретено также прекрасное оружие, которое свисало с вышитой шали, обшитой сутажом и позументом и обтягивавшей его вокруг пояса: кинжалы с насечкой и рукоятками из зеленого нефрита [307] и обоюдоострым лезвием из дамасской стали; пистолеты с рукоятками из гравированного серебра; сабля с коротким лезвием, зазубренным как пила, с черной рукояткой, украшенной серебром и с головкой в виде шайбы; наконец, стальное копье с позолоченной гравировкой, оканчивающееся волнистым лезвием.
О! Курдистан без боязни может объявить войну Турции! Таких воителей армия падишаха никогда не победит! Бедный ван Миттен, кто бы мог подумать, что однажды ты так вырядишься!
К счастью, как сказал господин Керабан, а за ним повторяли Ахмет, Амазия, Неджеб и все прочие, кроме Бруно:
— Ба! Это в шутку!
Во время церемонии все проходило самым пристойным образом. Если не считать, что жених показался немного холодноватым своему страшному шурину и не менее страшной невесте, то все шло прекрасно.
В Трапезунде достаточно судей, выполняющих роль чиновников, которые жаждали чести зарегистрировать подобный контракт, тем более что это было выгодно. Но выбрали того самого судью, чья мудрость проявилась в караван-сарае Рисара.
После подписания контракта жених и невеста, а также сопровождающие их прошествовали через огромную толпу и направились в мечеть. Некогда она была византийской церковью, и стены ее украшала любопытная мозаика. Гам раздавались курдские песни, более выразительные и мелодичные, чем турецкие или армянские. Несколько инструментов, звучание которых напоминало металлические щелчки, перекрываемые пронзительным плачем двух или трех маленьких флейт, присоединили свои странные аккорды к ансамблю довольно приятных голосов. Затем имам прочитал простую молитву, и ван Миттен был помолвлен, «хорошо помолвлен», как сказал не без задней мысли господин Керабан благородной Сарабул, когда обращался к ней с поздравлениями.
В дальнейшем брак должен был завершиться в Курдистане, где новые празднества продолжались бы несколько недель. Там ван Миттену следовало усвоить курдские обычаи или, по крайней мере, попытаться усвоить. Так, когда супруга подходит к супружескому дому, то супруг неожиданно появляется перед ней, обнимает, поднимает на плечи и несет в предназначенную ей комнату. Таким образом оберегается ее стыдливость: она не должна казаться входящей в чужое жилище по собственному желанию. Когда наступит этот знаменательный момент, ван Миттен позаботится о том, чтобы никак не задеть обычаев страны. Но, по счастью, до этого было еще далеко.
Затем праздник помолвки был естественно дополнен торжествами по случаю ночи вознесения Пророка, которые обычно происходят 29 числа месяца раджаба [308]. В силу разных политико-религиозных обстоятельств указ главы имамов назначил их на этот день.
В тот же вечер в самом просторном дворце города тысячи и тысячи верующих собрались на церемонию, привлекшую их в Трапезунд со всех концов мусульманской Азии.
Благородная Сарабул не могла упустить возможности показать всем своего жениха. Что же до господина Керабана, его племянника, обеих девушек и их слуг, то лучшего времяпровождения, чем присутствие на этом чудесном зрелище, им нечего было и придумывать.
Действительно чудесном! Да и как могло быть иначе в восточной стране, где все грезы этого мира преобразуются в реальности мира иного! Каким должен был быть праздник в честь Пророка, легче всего изобразить кистью художника, во всю мощь палитры, чем пытаться описать пером, даже если использовать для этого ритмы и образы всех величайших поэтов мира.
«Богатство — в Индии, — говорит поговорка, — ум — в Европе, пышность — у османов».
И действительно, с невероятной пышностью проходили перипетии вечной поэтической фабулы. Самые грациозные девушки Малой Азии раскрыли при этом очарование своих танцев и своей красоты.
 
Действие основывалось на легенде, подражающей христианской, по которой до смерти Мухаммада в десятом году хиджры [309] — шестьсот тридцать втором году нашей эры — рай был закрыт для всех верующих, заснувших в беспредельности пространства и ожидающих пришествия Пророка. В тот день он появился на коне по кличке Бурак — крылатом коне, который поджидал его у входа в иерусалимский храм.
Затем его чудесная гробница покинула землю, поднялась сквозь небеса и осталась подвешенной между зенитом [310] и надиром [311], посреди великолепия мусульманского рая. Тогда все пробудились для оказания почестей Пророку, и период вечного счастья, обещанный верующим, наконец начался, а Мухаммад поднимался в ослепительном апофеозе [312], пока созвездия аравийского неба в виде бесчисленных гурий [313] вращались вокруг блистательного лика Аллаха.
Одним словом, этот праздник был как бы осуществлением грезы поэта, лучше всего почувствовавшего пышную сказочность восточных стран, когда он сказал о экстатических [314] лицах дервишей [315], увлеченных своими хороводами со странным ритмом:
«Что видели они в убаюкивавших их видениях? Изумрудные леса с рубиновыми плодами, горы из амбры [316] и мирры [317], беседки из алмазов и палатки из жемчуга мусульманского рая!»
  
Глава десятая,
 
в которой герои этой истории не теряют ни дня, ни часа.
На следующий день, 18 сентября, когда солнце уже начинало золотить своими первыми лучами самые высокие минареты города, маленький караван прошел через ворота крепостного пояса и посылал последнее «прости» поэтическому Трапезунду.
Этот караван двигался к берегам Босфора по прибрежным дорогам, и вел его проводник, чьи услуги были охотно приняты господином Керабаном.
Проводник, видимо, в совершенстве знал Северную Анатолию: это был один из тех кочевников, которых именуют «шишечник». Так называют разновидность дровосеков, расхаживающих по лесам этой части Анатолии и Малой Азии, где обильно растет дикий орех. На деревьях возникают естественные наросты или утолщения замечательной твердости, и по этой причине их древесина — клад для столяров.
Этот шишечник, узнав, что иностранцы собираются покинуть Трапезунд и отправиться в Скутари, пришел накануне и предложил свои услуги. Он показался умным, разбирающимся в дорогах, бесчисленные сплетения которых были ему прекрасно известны. Поэтому после четких ответов на заданные господином Керабаном вопросы шишечник был нанят за хорошую плату, которая должна была удвоиться, если бы караван добрался до Босфора за двенадцать дней.
Ахмет порасспрашивал проводника и, хотя в его холодном лице и осторожном поведении было нечто не располагающее к нему, все же не счел возможным отказать тому в доверии. Впрочем, трудно было найти человека полезнее — шишечник, как мы уже сказали, обошел весь этот край и знал его досконально.
Итак, он стал проводником господина Керабана и его спутников. Ему предстояло выбирать направление, подыскивать места стоянок, организовывать лагерь. Шишечник должен был заботиться о безопасности, и, когда ему пообещали удвоить вознаграждение при условии прибытия в Скутари в нужный срок, он ответил:
— Господин Керабан может быть уверен в моем рвении, и поскольку мне обещают двойную плату за услуги, то я обязуюсь ничего не требовать, если за двенадцать дней мы не доберемся до виллы в Скутари.