Стихия Перемен (СИ)
— Убил пятнадцать человек. Всех по найму. Мастер меча. Святотатец.
Эштель внимательно слушал, разглядывая украшенное шрамами лицо невольника, терпеливо дожидающегося конца речи писца. Кроме него в загоне было больше сотни подобных головорезов, по-прежнему закованных по рукам и ногам в кандалы. И все они изъявили пылкое желание присоединиться к армии одной маленькой капризной девочки.
Тех, кто с самого начала подумал, что происходящее шутка как раз сейчас доедали местные псы.
— Мастер меча? — маленькая девочка постучала пальцем по подбородку. — А где же обучался столь ценный специалист?
Писец поспешно стал искать сведенья, но был остановлен исполненным презрения жестом:
— Не у тебя спрашиваю, — Эштель заглянул в бесцветные глаза невольника. — Где обучался?
— У Гилая Восьмипалого. На Восточном побережье, — голос каторжанина был таким же бесцветным, стершимся, как и его глаза. Он был в серой робе, закатанной до локтей, и на левой руке отпечатался похожий на змеиное тело след от шрама.
— Хорошо, — чуть рассеянно кивнула маленькая девочка. — А как же тебя взяли, мастер?
— Пьяного, — хмуро сообщил убийца. — Впятером. Там в списке указано должно было быть, что я двоих калеками сделал.
За проведенное в лагере время Эштель сменил одежду и теперь представал перед каторжанами в розово-красном детском камзольчике, брючках из тонкой кожи и невысоких сапожках с золотыми пряжками. Милейшее дитя.
— Хочешь на меня работать? — томно спросила девочка у каторжанина. Тот отрывисто кивнул. Тогда Эштель взял с маленького серебряного подноса, который держал перед ним слуга небольшой запятнанный свежей кровью ножик и протянул тот со словами:
— Небольшой надрез.
— Госпожа… то есть господин, — в загон вошли четверо, в одежде снятой с убитых стражников. Все бывшие каторжники, легко согласившиеся на предложение Эштеля. Главным в четверке был коротко остриженный парень с толстым подбородком и тупыми телячьими глазами палача.
— Господин, мы не можем. Извините, но мы не смогли раздобыть вам вина.
Эштель, наслышанный о личных запасах местного сотника и его тайном погребке первым делом отправил своих новых помощников туда.
— Там замки особые, наговоренные. Бились-бились — даже с ломами ничего не выходит, госпожа… то есть господин, — подобострастно рассказывал стриженный. Эштель которого дважды упомянули в женском роде помрачнел. Опустив руку с ножом на поднос, он тяжело поинтересовался:
— И скажите на милость как с таким сбродом работать? Какой там захват мира, если вы винный погреб захватить не можете?! Что ж ты такой бесполезный-то? Ладно. Поможешь мне показать на своем примере, как я не люблю дурные вести.
При этом он выставил другую руку в сторону стриженного и сказал одно короткое слово на непонятном языке. Каторжник дернулся и затряс рукой, словно обжег её. Кривясь и выпучивая глаза, он принялся закатывать одежку, а когда сумел перепугал всех окружающих своим криком. Недавно сделанный надрез на запястье почернел и чернота эта заполняла вены, подкатывая все выше к плечу. Стриженный перепугано завыл, глядя как конечность обвивают черные прожился.
Упав он пополз на коленях к Эштелю, пытаясь схватить его за ногу непослушной рукой, но путь ему перегородили охранники Темного Властелина воткнув свои широкие клинки в землю перед невольником.
— Нет, нет, пожалуйста! — выл, катаясь по земле тот. Все присутствующие в загоне с испугом глядели на умирающего, пока Эштель с самодовольной улыбкой пояснял:
— Эту команду отменить нельзя. Нож как вы понимаете непростой. Скажу больше, он единственный такой остался. И стоит больше, чем вы вместе способны заработать за пять лет. Этот нож гарантия того, что я буду слышать от вас только хорошие вести. Уносите.
Эти слова касались дружков стриженного, который к тому моменту уже весь покрылся черными перевивами и лежал не подавая признаков жизни. Эштель снова повернулся к мастеру меча и протянув нож, ласково ободрил того:
— Смелее. Не задерживай очередь. Видишь сколько желающих.
В третий день недели, обладающий основательным, требующим четкого расписания умом Рацлав Святорадович всегда занимался одним и тем же. Чиновник отказывался принимать посетителей, кем бы они ни были и целиком нырял в мир чистой прибыли. С некоторых пор он получил должность старшего советника в своей конторе и составлял списки тех, кто должен был получить верительную грамоту, разрешающую ввоз товаров под эгидой нужд Торговой Палаты на крайне выгодных условиях.
Каждое имя в свитках было совершенно не случайным и чтобы попасть в них людям приходилось дружить непосредственно с Рацлавом. А его дружба в условиях тяжелого военного положения и растущих цен на зерно стоила очень недешево. Поэтому все свободное время чиновника стало состоять из всяческих приглашений на обеды, дружеских посиделок и просто попоек. Что не могло не сказаться на его комплекции в худшую, а точнее ширшую сторону. Уже сейчас Рацлав думал о том, как бы ему заказать более широкое кресло, ибо в старое он через какой-то месяц грозил не поместиться.
— Те-екс кто тут у нас, — с любопытством заглянул в списки «возможных» кандидатов на перенос в официальный список Рацлав. — Брум Селядинович. Откуда он тут взялся? И это после того как этот прохвост угостил меня кислым пивом и передал в кошеле сто медяков? И сюда просочился, подлец, ну ты посмотри что за народ ушлый пошел! Каждый хочет урвать!
В условиях постоянной работы с бумагой у Рацлава сформировалась безобидная привычка озвучивать собственные мысли. Болтать самому с собой.
— Ну, нет, братец! Я тебе эту медь еще припомню, подожди-ка, постой! Ласки захотел? А вот тебе ласка через хрен да в зубы!
С этими глубокомысленными комментариями он бегло черканул по имени Брума пером и, полюбовавшись на свою работу, приступил к изучению дальнейшего списка претендентов. Жизнь казалась простой и приятной. Если так пойдет в дальнейшем и его, Рацлава, покровители не забудут о нем, то все дальнейшее существование обещает быть слаще меда.
Чиновник радостно затрубил себе под нос слышанную недавно песенку. Дверь в горницу, или как любил говорить сам её обитатель, кабинет, открылась. Рацлав удивленно поднял голову уже заранее готовый полить бранью, любого кто потревожил его покой, но рассмотрев гостя с трудом сдержал себя.
На пороге стоял, спрятав руки в карманы бордового дублета из роскошной селастинской парчи, которую возили из южного Балбараша ограниченными партиями для знати, солидный мужчина с красиво тронутыми сединой висками. В глазу его поблескивал золотой монокль и сам посетитель источал такое ощущение богатства, что казалось, только что прибыл из заморского дворца.
Рацлав против воли «сделал стойку» почуяв в посетителе породу. Глядя на такого чиновника, поразила острая зависть.
— Что вам угодно?
— Ты что ли, Рацлав? — оценивающе, как господин на раба, посмотрел на чиновника франт. И сам, сделав положительный вывод, кивнул: — Я первый помощник руководящего собрания Торговой Гильдии Царства. Занимаюсь судебными разбирательствами и еще товарооборотом. Да и, по чести сказать, много еще чем.
Говоря все это, он неторопливо подобрался к столу чиновника и протянул тому руку для пожатия.
— Первый помощник? — поразился Рацлав. — Позвольте-позвольте очень приятно, хотя я никогда о вас не слышал.
Он угодливо хихикнул, про себя перебирая имена всех незнакомых лично ему богачей Гильдии. Но существовала одна проблема — все они были брайдерийцами. А мужчина же не явно происходил из южных земель. Возможно Эрц.
— И не услышали бы, если бы не одно обстоятельство, приведшее меня сюда, — советник и помощник крепко пожали друг другу руку. Для этого Рацлаву пришлось подняться с места и перегнуться через стол. Глаза франта похолодели, приобретая своим цветом сходство с посеребренной сталью. От удара второй рукой вынутой из кармана, глаза Рацлава закатились, а тело рухнуло на стол, как попавшая на разделочную доску мясника туша. Ноги чиновника, касаясь носками пола, несколько раз дернулись и затихли, а на горле проступили следы от удара надетыми на пальцы франта боевыми кольцами. Кожа быстро темнела от внутреннего кровотечения.