Кочующий Мрак (СИ)
И музыка его пути, записанная в Сферах. И её я прослушал.
Постойте.
Идея сверкнула в моём сознании, и я сел. Взял свой инструмент и стал играть.
Удивительно: до того, как я оказался здесь, я бы не смог сделать то, что я задумал. За то время, которое я не помню, ‒ о Сферы, колыбель, принявшая меня, да что же там было, что же я не помню?! ‒ я стал потрясающим медиумом.
До моего появления здесь я никогда не смог бы сыграть семьдесят шесть тысяч шестьсот тринадцать мелодий, рассказывающих истории о том, как каждая из душ, сохранённых в куполе памяти рыжеволосого духа, отправлялась в дальнейший путь в сопровождении существа-хранителя, вызвавшегося принять её.
А тут взял – и стал играть.
Я сбился со счёта, сколько времени прошло. И я, и он бесплотны, и нам не требуются сон, еда и отдых. Раз в сутки наступал миг однородности, рыжеволосый дух не двигался, я продолжал играть. И не было ничего важнее того, чтобы доступным мне способом сообщить ему одну простую мысль: помощь пришла, с ними всё в порядке, ты можешь идти дальше.
В какой-то момент, через бесконечность после начала, я почувствовал неодолимое желание закрыть глаза. Я удивился: какие глаза? У меня нет тела, у меня нет глаз. Прислушался к звучащей музыке Сфер и понял: осталось всего несколько мелодий.
Тем предрассветным утром перламутровое небо было так близко к земле, как я никогда не видел. Я доигрывал мелодию души, которая покидала купол памяти хранившего её духа, чтобы стать космическим ветром, и думал о том, как я всю мою долгую жизнь, которую я не помню, не помню, не помню, ошибался, думая, что небо ‒ это где-то высоко. Но нет же: небо начинается от земли.
Последнюю мелодию ‒ мелодию души, которая устала от человеческих страданий и захотела побыть белой пушистой собакой, чтобы побыть в любви, ‒ я доигрывал, волевым усилием удерживая глаза открытыми. Какие глаза? Тем не менее.
Как мир приходит к однородности, я почувствовал всем своим существом. И почувствовал: вот оно, оно свершается.
Доигрывая последний такт, поднял взгляд на рыжеволосого. Он стоял, статный и горячий, готовый сделать шаг.
В самый миг однородности, когда закончилась мелодия, я не выдержал. Закрыл глаза.
А когда открыл, я был один. Не было ни рыжеволосого парня, ни горочек с координатами. И местное мелкое сияющее молочно-белым светом солнце не взошло.
В этот день сияло само небо.
Доброго пути тебе, дружище.
Время собирать камни.
У меня появилась теория.
Я хорошо помню, как Сферы перестали пускать меня, потому что я стал слишком тяжёл для них из-за накопленного опыта. Однако тогда я не был таким хорошим телепатом. Я могу не подходить к сферам близко ‒ я всё равно слышу их музыку.
Я нравлюсь себе в качестве хорошего телепата.
Что со мной такое произошло, что я захотел забыть то, благодаря чему я стал таким существом, что я нравлюсь себе?
Я думаю, что в Сферах записана мелодия моего пути. Я даже не думаю ‒ я знаю.
«Возможно ли мне будет услышать её?» ‒ спросил я.
«Возможно. Ты изменил состояние. Сферы смогут принять тебя один последний раз», ‒ был мне ответ.
После ухода рыжеволосого я начал смотреть по сторонам. Важный навык ‒ смотреть по сторонам. Я приобрёл его не сразу. Для меня намного более привычно так, как с рыжеволосым: мой взгляд падает на что-то, и оно становится для меня самым важным во вселенной.
Я так ясно знаю это о себе! Может быть, мой взгляд упал на что-то, что принесло мне великое горе, и поэтому я решил забыть всё целиком? Я узнаю, придя в Сферы в последний раз. Не сейчас.
Среди бежевой травы и бежевых камней мне встречались звери. И знакомых форм ‒ даже если я не помнил, откуда я знаю эти формы, ‒ и совершенно причудливых. И как рыжеволосый парень был в белых одеждах, так и звери все были белыми.
Они лизали мне руки, если у них были языки, ласково касались меня, если не было, и я гладил их благословениями на путь и слушал эхо их историй. Все они испытали много горя по вине людей или им подобных существ в разных мирах, и под перламутровым небом они восстанавливали свою чистоту, целостность и надежду.
Убрать отчаяние и восстановить надежду было бы хорошо, ‒ вдруг подумал я.
Я рассматривал эту мысль некоторое время, но так и не понял, к чему она относилась.
Я встретил её через некоторое время после того, как ушёл рыжеволосый.
Я сидел за гончарным кругом и вымешивал глину ‒ привычным мне движением, которое на моей памяти я совершал первый раз.
Больше всего я, конечно, удивлялся тому, как идеально выходит. Не потому, что я обладаю каким-то выдающимся навыком, ‒ нет: просто здесь не действуют законы физики. Здесь нет материи, поэтому получается идеально.
Я попробовал поразмышлять над вопросом, что это за глина и что это за круг, если здесь нет материи, но быстро сдался. Просто получал удовольствие от того, как глина собирается в те формы, которые я приглашаю её принять. Идеально. Я мог бы заниматься этим… очень долго, и я вымешивал глину достаточно долго, чтобы, когда пришла она, я уже успел потерять счёт времени.
Она шла прямо на меня, в белом платье, с длинными густыми и спутанными волосами, на меня и гончарный круг, как будто не замечая препятствия. Я окликнул её, встал из-за круга и помахал руками ‒ она не заметила. Она наткнулась бы на круг, сбила бы его и упала сама ‒ и у меня нет никаких сомнений, что это было бы так, хотя в этом мире нет материи, ‒ но за миг её столкновения с кругом я столкнул её с курса и направил в сторону.
Её походка рассыпалась. Она упала, не успев сделать шаг.
Она во все глаза смотрела на меня. Радужка её глаз была бежевой, как камни и трава. Её возраст было сложно определить на глаз, но, по ощущениям, она не была юной, не была она и старой.
Она опёрла голову о моё плечо, волосы завесили её лицо, и она заплакала.
Я гладил её по голове и присушивался к эху её памяти.
К моему удивлению, у неё не было памяти.
Если моё состояние можно представить как библиотеку, из которой почему-то вынесли почти все книги и оставили только полки с названиями секций, «здесь была керамика», то у женщины внутри совсем не было пространства, в котором можно было бы разместить библиотеку.
На моей памяти я видел такое впервые. Впрочем, на моей памяти я вообще мало, что видел. Я больше слушал музыку Сфер, а на окружающее обращал очень мало внимания.
Но и на моей расширенной памяти, кажется, я видел такое впервые.
Конечно, я потянулся к Сферам, чтобы узнать, что с ней произошло.
«На твой запрос будет дан ответ, но следующий твой запрос будет последним. Приходи сам», ‒ было сказано мне.
Но на мой запрос действительно был дан ответ. Так я узнал историю Шаманки.
Память её островного народа, сохранённую в мифах, сказках и обрядах, хранил шаман, её возлюбленный муж. А она была старшей женщиной, заботящейся о земле, на которой жил её народ, она же была знахаркой и повитухой.
Однажды на их острова пришли чужие люди и сообщили, что на дальнем острове они построят буровую установку для добычи масла земли, красного, как кровь. Ни один из обрядов, которые проводил её возлюбленный муж, не смог навсегда прогнать чужих людей с их островов. Они болели, получали травмы, умирали, но на их место всегда приходили новые.
Когда в глубину их земли погрузились буровые установки и насосы, у её возлюбленного мужа стало развиваться дегенеративное заболевание мозга. Те отделы мозга, которые были физическим субстратом памяти народа, стали отмирать.
Поначалу это не было заметно ‒ и не было бы заметно для окружающих ещё долгое время. Шаман сам почувствовал начало болезни, и супруги стали советоваться, как сохранить память народа.
Она предложила ему свою здоровую память, чтобы сделать из неё хранилище там, где обитают боги-хранители островов, и чтобы он поместил туда память народа и научил их старшего сына, как обращаться к этому хранилищу и получать оттуда сведения и добавлять новые.