Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)

– Я добавила капустного сока, – сказала Маргарет. – Верное средство.
Меня снова замутило. Она вернулась к очагу и принялась помешивать в котелке – еще один источник запаха. Я видел, как крыса прошмыгнула вдоль стены из кладовки и нырнула в щель под дверью, выходившей во двор. Хотел бросить чем-нибудь в нее, но не было сил.
Неспешно я выпил все из кружки и подождал, что будет. Ничего плохого я не почувствовал. По крайней мере, во рту стало не так сухо.
  
Маргарет снова наполнила кружку, не спрашивая. Сэм был склонен злоупотреблять выпивкой, и она знала, что делать.
Я закрыл глаза. Когда я их открыл, Маргарет склонилась надо мной. Это была невысокая, крепкая женщина с черными волосами, темными глазами и румяная. Когда ей было жарко или когда она сердилась, казалось, что она взорвется. Она как раз так выглядела, но я не знал, по какой причине. Мои воспоминания о том, что было вчера вечером, были расплывчатыми. Понятно, что я был сильно пьян. Вероятно, это означало, что Сэм был пьян тоже.
– Хозяин, – сказала она. – Можно с вами поговорить?
– Позже, – сказал я.
Она не приняла сказанное в расчет.
– Одежда вашего отца, сэр. Я…
– Раздай бедным, – прохрипел я. – Продай. Мне совершенно наплевать, что ты с ней сделаешь.
– Я не об этом, сэр. Я вчера чистила его камзол. Тот, что он носил. – (Я потянулся за кружкой, морщась и не глядя на нее.) – Хороший камзол, – сказала она. – Ему сноса нет.
– Ну и избавься от него как-нибудь. И не докучай мне с этим, женщина.
– Я чистила карманы.
Что-то в ее голосе заставило меня поднять глаза.
– И что?
Вместо ответа она подошла к полкам на стене напротив очага и достала маленькую коробочку без крышки. Она поставила коробочку на стол.
Внутри лежал потрепанный отцовский кошелек и какой-то обрывок бумаги. В кошельке было два пенни – мы никогда не давали ему больше, так как он либо терял деньги, либо их у него крали, если он не успевал их раздать. Еще там были четыре литеры шрифта – все, что осталось от его печатного пресса на Патерностер-роу. Также там лежал его складной нож с деревянной рукояткой, потертой и в пятнах от постоянного использования. На самом дне обнаружился скомканный листок бумаги, испачканный ржавчиной.
Конечно же, не ржавчиной. Засохшей кровью. Такая же засохшая кровь, как на манжете его сорочки.
В памяти всплыл вчерашний разговор с Сэмом. Подметальщик перекрестков. Клиффордс-инн. «Там, где законники. Эти твари дьявола». И еще припомнилось, как отец нес чепуху о моей матери и о женщине на кушетке, о том, как он закрыл ей глаза.
Я взял бумагу и расправил ее. Это был обрывок большого листа. На обрывке я прочитал: «Твизден, Уиндам, Рейнсфорд, Д. Я.».
Маргарет наполнила мою кружку.
– Его не было на прошлой неделе, хозяин.
– Уверена?
Она презрительно отмахнулась от вопроса, как он того и заслуживал.
Мой мозг по-прежнему боролся со вчерашними возлияниями. Я сощурился и попытался сосредоточиться на написанном. Сначала идут три имени. Затем два инициала. Д. Я. – такое известное имя, что достаточно инициалов?
– Принеси мне булочку и масла.
Она вышла. Я сидел и смотрел в пустоту. Клиффордс-инн. Обрывок бумаги, испачканный кровью. Имена. Меня привело в замешательство, что отцовский бред содержал какой-то смысл. Он и вправду набрел на юристов. Но бумагу он мог подобрать где угодно.
Дверь, ведущая во двор, открылась и закрылась. Послышались шаги в проходе к судомойне и стук костыля по мощенному плиткой полу.
На пороге кухни появился Сэм. Он кивнул в сторону судомойни и задней двери:
– Барти во дворе.
Я уставился на него.
– Он ничего у меня не получит. Рано еще, – едко заметила Маргарет. – Скажи ему, пусть после обеда приходит.
– Придержи язык, женщина. – Сэм повернулся ко мне. – Хозяин, это Барти. Подметальщик, который видел вашего отца. Вы велели его отыскать. Помните? В «Дьяволе»?
Внезапно я протрезвел, или мне так показалось.
– Веди его сюда.
– Лучше бы вам выйти, хозяин. – Маргарет наморщила нос. – Если соблаговолите. От него воняет.
– Дай ему какой-нибудь еды, – сказал я. – Вынеси.
– И вот что еще, сэр, – сказал Сэм. – Барти говорит, что видел вашего отца еще раз.
– О чем ты, черт возьми?
Голос Сэма звучал незлобиво:
– В пятницу утром. Как и в четверг.
Повисла тишина. Я разинул рот. Маргарет застыла, как статуя, со сковородкой в руке, когда нагибалась, чтобы поставить ее на огонь.
Я сглотнул. И медленно выговорил:
– Ты имеешь в виду прошлую пятницу? В день, когда мой отец умер?
Сэм кивнул.
– Он видел, что случилось?
– Он только вам скажет. От меня ему никакой пользы. Вы при кошельке.
Маргарет тихо простонала и поставила сковороду на огонь.
– Почему он раньше ничего нам не сказал?
– Его посадили за решетку за долги в тот самый день. Только вчера вечером его матушка собрала денег, чтобы вызволить его из тюрьмы.
Сэм направился по коридору во двор. Я последовал за ним. Через его плечо я увидел подметальщика, который сидел на краю колоды, в которую собирали дождевую воду. Он был закутан в грязный плащ, шляпа надвинута на уши. Скрюченный человек с землистым лицом.
Завидев нас, он вскочил на ноги и неуклюже поклонился. Потом снова закутался в плащ, будто хотел сделаться как можно более незаметным.
– Сэм говорит, ты видел моего отца в день, когда он умер, – сказал я. – И за день до того, как привел его сюда.
Барти закивал так неистово, что с головы слетела шляпа, обнажив плешь с коростой и редкие жирные волосы, ниспадающие до плеч. Он облизнул губы.
– Вы не потащите меня в суд, господин? Пожалуйста, сэр.
– Тогда скажи правду.
– Я ничего плохого не сделал. – Он переводил взгляд с меня на Сэма. У него были глаза собаки, которая боится, что ее побьют.
– Скажи мне, – потребовал я. – Беднее от этого не станешь.
– Все было как в четверг, господин. Он опять вышел из Клиффордс-инн на Флит-стрит. Он очень спешил и наткнулся на лоток с книгами. И продавец обругал его.
Сэм толкнул Барти локтем:
– Расскажи его милости остальное.
Барти поморщился:
– Он оглядывался. Будто кто-то его преследовал.
– Что? – выпалил я. – Кто?
– Этого я не видел, сэр. Ехала телега со стороны собора Святого Павла и карета навстречу из-под ворот. Я подумал: «Надо помочь старику, как я уже делал однажды».
– Надеемся, тебе это окупится, – сказал Сэм. – Все это можно опустить. Продолжай.
– Ну… – Барти посмотрел на меня, потом отвел взгляд. – Тогда это и случилось. Старик споткнулся и упал на дорогу перед телегой. Но я слышал…
Я схватил его за шиворот и потянул на себя. Мне хотелось его трясти, пока он не испустит дух.
– Что ты слышал?
– Его крики, господин. Его крики.
Я отпустил негодяя. Он рухнул на колоду. Меня трясло.
– Что было потом? – спросил я.
– Все движение встало. Я вышел на дорогу посмотреть…
– Нельзя ли чем-нибудь поживиться?
Он выдавил заискивающую улыбку:
– Он был еще жив, сэр. Все еще. Вокруг него собралась толпа. Он поднял глаза и увидел меня среди собравшихся. Ей-богу, он меня увидел, господин. Ей-богу. Он узнал меня. Я точно знаю. Он сказал: «…Грач. Где грач?»
– Грач, – повторил я. – Грач? Какой грач?
Барти уставился на меня.
– Я не знаю, что он имел в виду, господин. Но он точно был чем-то напуган.
– Что еще? – потребовал я.
– Это все, что он сказал, господин. Потом он преставился.
Позже тем же утром в дверь постучали. Сэм объявил, что это пришел портной для примерки.
Я чуть не забыл о встрече, возможно, потому, что мне не хотелось о ней помнить. Смерть – мрачная штука, хлопотная и дорогая, как и ее последствия. Но в глазах общества было бы неправильно, если бы я показался на людях без видимых знаков скорби.
  
Некоторые подобные знаки было легко устроить без особых трат. Перед похоронами я велел Маргарет сделать тусклыми металлические пряжки, нашить черный шелковый креп на ленту шляпы и намазать черным мои лучшие коричневые башмаки, включая подошвы, по совету Маргарет, поскольку они будут видны, когда я преклоню колени во время молитвы.