Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)

Эльзас обладал особым преимуществом, благодаря которому его обитатели закрывали глаза на любые изъяны. В Средние века вся округа была объявлена убежищем. Хотя монастырь давно распустили, право убежища сохранилось по сей день. Эльзас являлся автономией, а это означало, что с точки зрения закона район был независим от большого города, который его окружал.
Поэтому Эльзас стал пристанищем мошенников, убийц, воров, попрошаек и уличных девок. Объединяясь против незваных гостей, они сопротивлялись любым попыткам нарушить старинное право на убежище. Ни один магистрат не осмеливался пересечь границу Эльзаса, ведь в противном случае его избили бы, а то и вовсе прикончили. Даже королевская гвардия боялась заходить в Уайтфрайерс.
  
Муж Маргарет не был проходимцем — он просто имел несчастье лишиться части ноги, защищая свою страну. Однако у него были неоплаченные долги, поскольку флот задолжал ему жалованье за полтора года, а значит, выйдя за пределы Эльзаса, он рисковал угодить под арест. Вот почему супруги жили там, где до них не могли добраться приставы.
— Теперь нас не трогают, — с ноткой гордости в голосе рассказывала мне Маргарет. — В Эльзасе не так уж и плохо, надо только привыкнуть. Может, Сэм и одноногий, зато и кинжал, и пистолет у него всегда при себе. Когда мы только переехали, он одному негодяю палец отрезал.
Вот такой была Маргарет Уизердин. Если бы меня спросили, что я о ней думаю, я бы рассудил, что эта женщина ничем не может быть мне полезна, разве что для исполнения определенного поручения, и то лишь на короткое время. Уверен, что и Маргарет не считала меня значимой фигурой, — для нее я был всего лишь человеком, благодаря которому она приносила беспомощному мужу несколько лишних пенни в неделю.
Но все изменилось, когда мой отец исчез.
Глава 32 
Батюшка пропал в среду, чуть больше чем через неделю после моего возвращения из Колдриджа.
Госпожа Ньюкомб сообщила мне об этом, когда я принес ее мужу свежую стопку исправленных гранок. Пообедав, отец, как обычно, расположился в гостиной, и хозяйка оставила его дремать в кресле. Но когда она заглянула в комнату час спустя, батюшки там не оказалось.
Госпожа Ньюкомб судорожно теребила передник:
— Как мне за ним уследить, сэр? Не могла же я весь день просидеть около него. Дети расшалились, служанка заболела. Маргарет сегодня не работает, а у судомойки ума — кот наплакал.
Дверь была заперта на засов, однако батюшка отодвинул его и вышел из дома. Хозяйка послала судомойку и работника господина Ньюкомба прочесывать улицы, но те вернулись ни с чем. Госпожа Ньюкомб снова отправила их на поиски, и они до сих пор не вернулись.
Я сдержал гнев, понимая, что несправедливо винить хозяйку. У бедной женщины и без моего старика забот хватает. Она добрее и снисходительнее к его слабостям, чем наша хозяйка в Челси, госпожа Ральстон. Однако лучше не испытывать терпение госпожи Ньюкомб, иначе мы с батюшкой снова останемся без крыши над головой. Да и в любом случае, не мог же я посадить батюшку под домашний арест. После долгих лет тюремного заключения больше всего на свете он ненавидел сидеть взаперти.
— Я поищу его сам, — объявил я. — Не беспокойтесь, далеко батюшка уйти не мог.
Мой голос звучал бодро, однако меня одолевали дурные предчувствия. У отца тело старика и разум маленького ребенка. Он легко может стать жертвой и злых людей, и несчастного случая. Еще больше положение усугубляло то, что я спешил: господин Уильямсон желал продиктовать мне несколько писем, причем именно сегодня, во второй половине дня.
Пройдя по Стрэнду, я остановился на углу, где аллея, ведущая от Савоя, пересекалась с главной дорогой. Небо было затянуто серыми тучами, моросил дождь. Движение в обе стороны было шумным и оживленным, из-под колес и копыт в прохожих летели брызги грязной воды.
С реки дул пронизывающий ветер. Переулок служил для него своеобразной воронкой, преодолев которую поток воздуха становился еще мощнее и свирепее. Порывы сдували с голов мужчин шляпы и парики, а женские подолы колыхались и взлетали, будто под каждым из них резвилось в темноте маленькое, но беспокойное существо.
Куда пошел батюшка? Я гадал, какие мысли бродили в его затуманенной голове. Эту часть Лондона Пожар не тронул. Со времен Кромвеля здания почти не изменились. Да, народу прибавилось, одежда стала ярче, а голоса зазвучали громче. Женщины украшались и выставляли свои прелести напоказ так, как не осмелились бы еще десять лет назад. Лавок прибавилось, улицы стали шумными и оживленными.
Но Стрэнд был по-прежнему узнаваем и оставался частью прежнего Лондона, каким его знал отец. Если бы он отправился к Уайтхоллу, чтобы поглядеть на Банкетный дом, я бы наверняка его встретил — я ведь шел именно оттуда. Взвесив все варианты, я рассудил, что отец в своих передвижениях руководствовался давней привычкой и направился к дому.
Вернее, туда, где мы жили раньше, — над мастерской на Патерностер-роу. Но этого дома он лишился шесть лет назад. После ареста батюшки хозяин, торговец Лиденхолл-маркет, сдал мастерскую другому печатнику, выпускавшему листовки и похабные баллады. Новый жилец выкупил у Короны конфискованные у отца инструменты и материалы, необходимые для печати, — кассы с литерами, чернила и запасы бумаги.
Проталкиваясь через толпу, я зашагал по южной стороне Стрэнда на восток, к Сити. Если я не ошибся и отец действительно пошел туда, одному богу известно, какое впечатление на него произведет место, где он жил и работал. На Патерностер-роу, в непосредственной близости от объятого пламенем собора Святого Павла, огонь бушевал особенно яростно.
Пройдя через Темпл-Бар, я оказался во владениях Пожара. На сколько хватало глаз, тянулись развалины. Расталкивая прохожих, я быстро шел, почти бежал, по идущей под уклон Флит-стрит к Флит-Дич и Брайдуэллу.
Вдруг кто-то дотронулся до моего локтя. Развернувшись, я прижался к стене, свободная рука потянулась за кинжалом.
— Господин…
Я убрал руку с оружия:
— Маргарет. Как вас, черт возьми, сюда занесло?
Ее раскрасневшееся лицо блестело от пота.
— Слава богу, вы пришли, сэр.
— Что случилось? — выпалил я.
— Ваш отец… — Она крепче сжала мой локоть. — Он здесь.
— Где?
Маргарет указала на руины у себя за спиной.
Только тогда я сообразил, где мы находимся.
— В Бараньем переулке?
Об этом переулке в Эльзасе ходила особенно дурная слава. Он находился к западу от района Уайтфрайерс, рядом с Темплом, где, будто сороки, гнездились законники и богатели на людской глупости. Мы стояли на Флит-стрит прямо у северного входа в Бараний переулок.
Маргарет с трудом переводила дыхание. Двое мужчин стояли возле дома, меньше чем в пятидесяти ярдах от нас. В этом месте Бараний переулок был меньше двух шагов в ширину. В проеме отсутствовала дверь, а само здание стояло без крыши. Мужчины были одеты в грязно-черное и вооружены длинными шпагами. Оба высокие, чуть кривоногие и с массивными животами, нависшими над поясами. Я догадался, что передо мной бывшие «железнобокие», опустившиеся и злобные, будто уличные крысы.
— Отец в беде?
Она снова коснулась моей руки, но на этот раз мягко, успокаивающе.
— Господь свидетель, сэр, с ним все благополучно. По крайней мере, было благополучно, когда я оставляла его с моим Сэмом, а он близко никого к старику не подпустит. Но господину Марвуду трудно ходить. Он подвернул ногу.
— Что он здесь делал?
— Пришел искать меня, сэр. Хотел, чтобы я с ним погуляла. — Маргарет запнулась. — Опять сводила его к Уайтхоллу.
  
То есть к Банкетному дому. К месту с запахом крови и пепла, где Англию готовили к пришествию короля Иисуса.
— Простите, сэр, — прибавила Маргарет. — Мне очень жаль, что так вышло.
— Вы не виноваты, — возразил я. В случившемся никто не был виноват, даже мой бедный батюшка. — Нужно отвезти отца домой. На него напали? — Я взглянул на стоявших в переулке мужчин. — Они?