Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)

– Номер три по четырнадцатой лестнице
Челлинг кивнул, но бросил на меня подозрительный взгляд.
Я сказал:
– Как несправедливо, сэр, что такой человек пользуется щедростью своего дяди. Да еще в ущерб другим.
– Точно. – Челлинг снова кивнул и снова посмотрел на меня с подозрением. – Трудно представить более неподходящий выбор. – Он испытующе уставился на меня и отер лоб торчавшей из рукава манжетой сорочки. – Мы живем в ужасное время. После восстания против покойного короля все пошло не так в нашей несчастной стране. Возьмем Клиффордс-инн. У нас нет студентов. По крайней мере, в том количестве, что было до войны. Они поступают куда угодно, но не к нам. До войны, поверьте мне, старейшины никогда бы не пали так низко, чтобы избрать такого человека, как мистер Громвель, на пост управляющего. Не укладывается в голове! Он утверждает, что пользуется влиянием при дворе, но у него не больше влияния, чем… – Челлинг топнул ногой, – чем у моего башмака.
  
Во время последней речи слова мистера Челлинга стали жить самостоятельной жизнью. Они наталкивались друг на друга. Согласные смазывались, а гласные растягивались. Соединить слова в предложения ему удавалось не с первого раза.
Я понял, что мой гость опьянел всего с одной бутылки вина. Но, возможно, это была не первая бутылка за день. Но даже если и вторая. У меня появились сомнения, что мне удастся узнать у него еще что-нибудь полезное о Пожарном суде сегодня. По крайней мере, он с видимым удовольствием брюзжит по поводу Громвеля.
– Мой отец заходил в покои мистера Громвеля на прошлой неделе, – сказал я, пытаясь взять контроль над беседой, пока не будет слишком поздно.
– Повидать Громвеля? Зачем?
– Он попал туда по ошибке. Не уверен, что он вообще видел мистера Громвеля.
Челлинг опустошил свой бокал и скорбно посмотрел на пустую бутылку. Я подал знак официанту.
– Но ваш отец уж наверняка может вам сообщить, видел он его или нет.
– К сожалению, он умер в пятницу.
– Да благословит нас Господь, сэр! – Похоже, Челлинг только сейчас обратил внимание на мой траурный костюм. – Как это случилось? Надеюсь, это не чума или…
Я покачал головой:
– Несчастный случай.
– Бедный джентльмен. Мы… мы должны почтить его память.
Прибыла вторая бутылка, и Челлинг взял бокал. Его интерес к моему отцу исчез так же быстро, как возник, и мы не почтили память отца. Он вернулся к теме Громвеля и набросился на нее с таким ожесточением, как пес, который чешет место, куда укусила блоха.
– Что самое неприятное в Громвеле, так это его убеждение, что он стоит выше всех нас. Он родился наследником старинного поместья в Глостершире. Отец отправил его учиться в Оксфорд, но он напрасно тратил там время и деньги. Потом отец умер, а поместье оказалось обременено долгами: каждый акр земли был заложен, я слышал, что и сама земля была в плачевном состоянии. Что еще хуже, его братья и сестры предъявили свои права на наследство по завещанию отца, но никаких денег для них не осталось, и они подали в суд на брата. Громвель – тупица: вместо того чтобы разрешить дело миром, он стал бороться в суде. В результате ничего не получил, кроме никчемных старых книг и бумаг и огромной кучи долгов. Скажу вам прямо, сэр, он знает, как поправить свои дела, не лучше моей прачки.
– На что же он тогда живет?
– Я же вам говорил: он сущий паразит, живет за счет друзей. – Мистер Челлинг все еще был способен относительно связно мыслить, но его речь обрела новое качество. Он говорил медленно, будто иностранец, который не совсем понимает значения слов или то, как они произносятся. – Есть один джентльмен, с которым он был знаком в свои лучшие времена. У того есть друг при дворе, а один из его одноклассников даже служит камердинером в спальне. Говорят, он становится совершенно другим человеком в их обществе. Ха-ха! Сама обходительность и любезность. – Он пожал плечами слегка, но чуть не свалился со скамьи, на которой сидел. – Он, если захочет, может быть интересным и жизнерадостным. И полезным тоже. Может составить родословную или развлечь беседой. В ответ они ссужают ему деньги, приглашают погостить и накрывают для него стол. Невзирая на весь его гонор, Люциус Громвель всего лишь ручная собачонка. – Челлинг грозно взглянул на меня и потряс кулаком. – Пусть знает. Вот что я скажу. Нет неуязвимых людей.
– Совершенно верно, сэр.
– Поверьте, он у меня еще поплачет. Я знаю, как его уколоть.
Челлинг замолчал и выпил еще вина. Лицо у него было очень красным и мокрым от пота.
Я сказал:
– Вы знаете, как его…
Челлинг грохнул бокал о стол с такой силой, что ножка обломилась.
– Ручная собачонка! – выкрикнул он так громко, что на мгновение в пивной воцарилась тишина. – Вы обязаны рассказать королю, когда его увидите. Громвель – проклятая, мяукающая, блюющая, скулящая, гадящая ручная собачонка! – Он изменился в лице. Он смотрел на меня, выпучив глаза, в которых был ужас. – О боже, как я устал от всего этого!
Его тело обмякло. Он положил руки на стол и уронил на них голову. И закрыл глаза.
Для человека маленького роста мистер Челлинг оказался неожиданно тяжелым.
Я заплатил по счету, и официант помог мне спустить Челлинга вниз по лестнице до входной двери – путешествие, полное опасностей, поскольку дважды он предпринял попытку высвободиться, настаивая на том, что он всегда стоял на своих ногах и не имеет намерения менять свою политику относительно этого вопроса.
Мне пришлось снова заплатить официанту, чтобы тот помог нам перейти на другую сторону Флит-стрит. Юрист болтался между нами, изредка пиная нас в голени, но мы успешно доволокли его мимо церкви Святого Дунстана до ворот Клиффордс-инн. Там нам на помощь пришел привратник.
– Снова набрался, да? – сказал он. – Он слаб насчет выпивки, сэр. Думаю, это из-за его роста. Сами посудите: если налить кварту в горшок размером с пинту, он переполнится.
– У меня сердце льва, – пробормотал Челлинг. – Вот что имеет значение.
– Да, сэр. – Привратник подмигнул мне. – Главное, чтобы директор не услышал, как вы рычите.
– Отведи его на квартиру, – сказал я.
Привратник пошарил по карманам Челлинга, и обнаружилась связка ключей.
– Чем скорее убрать его с глаз долой, тем будет лучше.
Он оставил мальчишку сторожить ворота. Вдвоем с другим служителем они проволокли Челлинга через двор на глазах у заинтересованной кучки зевак, собравшихся перед залом, где все еще заседал Пожарный суд. Я расплатился с официантом и последовал за ними.
Челлинг занимал комнаты по пятой лестнице корпуса в восточной части двора, граничившего на севере с двором церкви Святого Дунстана на Западе. Это было одно из самых старых зданий гостиницы, построенное как частный дом. Лестница была тесной и темной.
На каждой площадке располагалось по две двери, напротив друг друга, как в новом здании, но на этом сходство заканчивалось. Пахло сыростью и гнилью. Каменные ступени были неровными, истертыми поколениями ног.
Как нарочно, комнаты Челлинга оказались на мансардном этаже, который был добавлен к зданию гораздо позже. Привратник отпер дверь. Они втащили его в кабинет со скошенным потолком и наклонным полом. Обстановка пышностью не отличалась: стол, комод, кресло и единственный стул. Мансардное окно выходило на восток и открывало вид на развалины Сити. В очаге валялась сломанная трубка, и кабинет пропах застарелым табаком.
Привратник бросил ключи на стол и вопросительно на меня посмотрел:
– На кровать, господин?
Я кивнул.
Служитель отворил внутреннюю дверь, и они вдвоем внесли Челлинга в комнату немногим больше шкафа. Скинули его на незастланную кровать. Ноги пьяного свешивались с нее. Один башмак свалился и брякнулся об пол. Круглое лицо Челлинга было обращено к потолку, а волосы образовывали неровный серый нимб на грязной подушке. Рот приоткрылся. Губы были розовыми и нежными, словно бутон розы на куче компоста.