Маленькая красная смерть (ЛП)

Роуэн хлопнула в ладоши и засновала по залу. Когда она вернулась, её саму едва было видно за ворохом платьев и обуви в руках.
— За мной!
В тесной кабинке Эшли примеряла один наряд за другим; её руки мелькали в лямках, как спицы колеса обозрения, пуговицы разлетались в стороны. Верхний свет слепил, как и зеркало на стене.
Роуэн сидела, скрестив ноги, на полу общей примерочной и щебетала, словно певчая птица, каждый раз, когда Эшли выходила к ней.
  
— Выглядишь прелестно! Но это не совсем то. Примерь золотое!
Задернув шторку, Эшли натянула колючее платье с прозрачной подкладкой, которая липла к ногам. Однако в зеркале она выглядела… что ж, просто сногсшибательно. Ткань мерцала. Платье явно не выглядело на свои девять фунтов девяносто девять пенсов. Она старалась не думать о том, кто и за какую плату его сшил.
Из-под шторки высунулась пара золотистых шпилек.
— А теперь вот эти! — сказала Роуэн.
Эшли примерила туфли. Несмотря на высоту и узость убийственного каблука, они были удобными, как меховые тапочки от «Прада».
Выйдя из кабинки, Эшли робко покружилась перед Роуэн, покачиваясь на каблуках.
Роуэн смахнула слезы. Она протянула Эшли мини-тиару со стразами и маленькую золотистую сумочку размером не больше пятнадцатого «Айфона», с ремешком на запястье.
— Идеально.
— Огромное вам спасибо, — сказала Эшли, когда переоделась обратно в свое и сложила золотой наряд. Они стояли у входа в примерочную в окружении брошенных топов и пустых вешалок.
— Не за что, дорогая. А теперь иди и развлекись как следует.
Эшли замялась, не зная, оставить ли Роуэн чаевые или поцеловать её на прощание, а затем пошла прочь.
— Но помни: ты должна быть дома к полуночи! — крикнула ей вслед Роуэн.
Обернувшись, Эшли хотела спросить, что она имела в виду, но Роуэн исчезла. На её месте осталась лишь горстка коричневых перьев.
Позже, на тихой подземной парковке, Эшли всё еще размышляла над словами Роуэн, неся покупки к своей машине. Должно быть, это была шутка — зачем еще ей это говорить? Клубы начинают раскачиваться только после полуночи; уходить раньше четырех утра — это моветон.
Шофера нигде не было видно, и Эшли стала рыться в сумочке в поисках ключей. Когда она с писком разблокировала машину, и та мигнула фарами, за её спиной раздались три шага. Прежде чем она успела обернуться, кто-то толкнул её в спину. Земля рванула навстречу её лицу. Оглушенная, чувствуя, как кровь из носа хлещет на бетон, она попыталась отползти, но пара коричневых броги наступила ей на руки, припечатав их к полу.
Рядом с ней присел мужчина, пахнущий сосной.
— Нет, Ашенпуттель [прим. пер. — Золушка], ты на бал не пойдешь.
Когда мужчина потащил её к соседней машине, Эшли попыталась закричать. Одной рукой он зажал ей рот, а другой нащупал что-то, что вывалилось из её пакета на пол — одну из новых золотых туфель. Он поднял её высоко и с силой обрушил подошву на её висок.
Всё погрузилось во тьму.
Глава 3. Герой
Инспектор Лайла Ронделл сидела в ванне и размышляла, не побрить ли ей лобок. Да ну. В лом. Не то чтобы кто-то собирался увидеть её голой. А даже если и соберутся — если их воротит от кустистой муфты, то пошли они на хер. Или пусть не идут на хер. Это был такой же «тревожный звоночек», как если бы у кавалера на полках не водилось ни одной книги.
«В любом случае, — подумала Лайла, потянувшись к бокалу красного на подставке для ванны, — я должна расслабляться». После того как дело Редбери было раскрыто, её начальница, главный инспектор Ребекка Уинтон, отправила её домой пораньше. Лайла не возвращалась домой раньше шести уже лет двадцать.
— А мне можно тоже домой, шеф? — спросил Джимми. Джимми Корник, человек с огромным сердцем, огромными глазами и копной волос, был лучшим констеблем Лайлы и, по сути, её лучшим другом.
— Судя по твоим соцсетям, Джимми, всё воскресенье ты провёл на кайтсерфинге, в то время как Лайла ползала по полу в кабинете среди тысяч чеков, чтобы раскрыть преступление. Так что ты будешь сидеть и записывать всё, чему у неё научился за время этого дела, сколько бы времени это ни заняло.
Лайлу кольнуло чувство вины. Она не могла не видеть в Джимми «пацана, которому нужна помощь», несмотря на то что в свои тридцать четыре он был всего на пять лет моложе её. Он пришел в полицию лишь несколько лет назад, до этого долго проработав персональным тренером; то, чего ему не хватало в следственном опыте, он с лихвой компенсировал оптимизмом, которого сама Лайла у себя и не припомнила бы.
— Может, мне стоит остаться и по…
Ребекка ткнула в неё пальцем, и в глазах её заплясали искорки:
— А ты, по моему приказу, пойдешь и, блядь, расслабишься. Прими ванну, почитай книжку, закажи еду на вынос и съешь её достаточно рано, чтобы потом не глотать пачками «Ренни»… делай что хочешь. Ты никогда не отказываешься от работы, так что я сделаю это за тебя. И не смей брать трубку.
Легче сказать, чем сделать. Лайла могла бы лежать на сеансе ароматерапии на берегу Критского моря и всё равно не чувствовать покоя. Мысли постоянно неслись в её мозгу, как по скоростной магистрали, меняя полосы и превышая скорость. «Расслабиться» означало, что она слышит гул машин и чувствует запах выхлопных газов на каждой полосе:
Девять библиотечных книг пора вернуть, две продлить, и надо бы сказать им про свой диагноз, может, тогда не оштрафуют.
Плесень снова чернит затирку, надо пройтись хлоркой.
Будем честны: я надеюсь, что скоро всплывет труп.
В животе урчит, как в метро. Точно закажу еду после этого. Тикка панир было бы неплохо, и пешвари наан.
Но это значит, надо откопать письмо от психолога, а я положила его в ящик для всякого хлама, и если да, то в какой именно, потому что этот ящик уже размножился почкованием.
Как и мои усики.
И кем это меня делает?
И овощной джалфрези.
Я уже не отличаю хлам от барахла, а дело Боба Микина надо пересмотреть, там что-то не так, и надо глянуть повтор шоу «Полный дом Боба» на BBC4.
Джимми пошутил, что я как Пуаро.
Убийство дает мне смысл жизни.
Может, разнообразить всё это чана далом?
Интересно, называли ли Роберта Смита «Бобом» товарищи по группе, которые знали его еще мальчишкой?
Наглый хрен.
Кто я такая без смерти?
Заказывает ли Эллисон по-прежнему рыбную тикку, одну самосу и чесночный рис, если она всё еще жива?
НЕ ДУМАЙ ОБ ЭЛЛИСОН.
Под слоем этих мыслей звон в ушах стал еще громче. Расслабление было пыткой.
На подставке вспыхнул экран телефона. Это была Ребекка.
Лайла вытерла руку о полотенце на двери и нажала на зеленую кнопку.
— Если ты проверяешь меня, то я могу самодовольно и крайне неуместно заявить, что я «расслабляюсь» в…
— Я бы спросила: «Какого хрена ты берешь трубку, когда я велела этого не делать?», но я рада, что ты взяла. Ты нам нужна.
Лайла встала, подняв в ванне волны, которые ударили её по коленям.
— Где?
— Дендрарий Блэкуотер. Час назад собачник видел, как мужчина тащил женщину в лес. Свидетель пошел искать место, где ловит сеть, чтобы позвонить нам, но когда вернулся, их уже не было.
  
Лайла ждала продолжения. Ребекка не стала бы звонить ей только ради этого.
— Среди нескольких вещей, оставленных на месте происшествия, была почтовая открытка. Адресованная инспектору Лайле Ронделл.
Дендрарий Блэкуотер, что рядом с Орнаментал-драйв, был одним из тех сокровищ Нью-Фореста, в которых Лайла никогда не бывала — наряду с аббатством Болье или тематическим парком «Мир свинки Пеппы». Нет зарегистрированных преступлений — нет визита. Ей хотелось бы наслаждаться лесом так же, как Крису Пакхэму [прим. пер. — британский натуралист], которого она однажды видела в Брокенхерсте, в отделе диетических продуктов супермаркета «Co-op», но меньше всего на свете ей хотелось отправиться в поход и наткнуться на кого-то, кого она когда-то арестовала, или накладывать сливки на сконы в тот момент, когда в чайную зайдет дежурный адвокат.