Стихотворения. Проза
твой брат Леонид
Прости, что на этот раз не переделывал того, что писал, — а вышло так много, м.б. потому, что сейчас праздники у людей и нет наружной работы, — вот и захотелось совершить эту наружную работу писанья.
<На конверте:>
Тула.
Засека ст. М. Курской ж.д.
Ясная Поляна
Льву Николаевичу Толстому.
16
11 мая 1910. Урусово, Рязанской губ.
Мир тебе, дорогой брат Лев, прости, что так долго не писал, я даже и писал, но как-то не мог отослать письма. О брате Александре кроме слуха, который передал мне брат Душан Петр<ович>, — я никаких наружных известий не имею. Сердцем жду свидания с ним хотя и не скоро — и не знаю где. Но допытываться о правде слуха о кончине его видимой жизни как-то совершенно не имею желания. — Вернее, нет места в моем внутреннем человеке этой заботе. Это все [совершенно] не нужно. Пусть будет во всем высшая не наша Воля — и будем только ее искать. Мир тебе и всем твоим братьям, с которыми имеешь общенье. Брату Хилкову, сестре Марье Александровне Шмидт, сестре Александре Львовне[248], брату Душану Петровичу. Привет передают тебе и брату Душану брат Михаил, с которым я был у тебя осенью, и брат Григорий[249], который был у тебя раньше. Брат Григорий даже просит передать тебе его желание и надежду видеть тебя здесь у нас — приветствую тебя братским лобзанием.
Твой меньший брат Леонид Семенов
О себе ничего не могу писать. Мир тебе, дорогой брат Душан, и благодаренье, что помнишь меня, — приветствую тебя целованием заочным
Л.С.
<На конверте:>
г. Тула.
ст. Козлова Засека
Ясная Поляна
Льву Николаевичу Толстому.
17
75 июля 1910. Урусово, Рязанской губ.
Мир тебе, дорогой и милый брат Лев Николаевич, и братское лобзанье от меня немощного брата твоего Леонида. Я несколько раз принимаюсь писать тебе, но не могу, то одолевает парение мыслей, хочется слишком много сказать, чего — все равно не скажешь, то слова написанные кажутся — каменными и холодными в сравнении с тем, что заставило их писать, и даже холод их точно прокрадывается в сердце и мне тяжело писанье. Прости мне это — и прими эти строки как знак, что я тебя никогда не забываю. Прости меня и мир от нас всех тебе и всем твоим
твой брат Леонид Семенов
<На конверте:>
г. Тула
ст. Козлова Засека
Ясная Поляна
Льву Николаевичу
Толстому.
ГРЕШНЫЙ ГРЕШНЫМ
Бывают дни у человека, когда какие-то невидимые силы особенно сильно возвращают дух человека, заставляют оглянуться назад, на себя, на все пройденное им прошлое, чтобы еще вернее оценить все, что с ним было и глубже, чем это было тогда, когда это было им переживаемо и тем тверже стать на найденном пути. Такое время пришло ко мне в этом году, когда после нескольких лет стремительных перемен, когда некогда даже было озираться назад, я был оставлен одним с собой далеко от друзей и оторванный от видимого труда, которым за эти годы научился наполнять свое время. В это время я по немощи своей единственное утешение себе находил в том, что уединился от всей тяжелой обстановки, какая была кругом, и свирепых мыслей, пробуждаемых ею, — в свое прошлое и в встречи, которые были в нем. Так и составились там понемногу эти записки.
Часть первая
<СЕСТРА МАША>
1
Говорят люди, и это есть страшные слова, что нужно человеку испытать все: и добро, и зло, что без зла не будет в нем полноты жизни. Но зло не есть жизнь, а есть отсутствие жизни, и нет конца богатству жизни для тех, кто ищет только добра, кто от юности ищет только Его, боясь потерять и минуты на что-нибудь другое. И нет конца горю и раскаянию того, кто, увидев добро, начинает познавать, как безвозвратно и как многое он потерял тем, что не всегда стремился к Нему, тратил время на зло, на пустое... Иногда даже кажется мне, что есть грехи непростимые... Может быть, даже это и есть единственная вечная мука на всем Свете мироздания, что в памяти нашей некоторые грехи наши никогда не изгладятся, никогда не превратятся в Свет. Пусть Бог, пусть все люди простят мне их, я не прощу их себе. И может ли Он Всеблагий и Всемогущий сделать так, чтобы мы их простили себе, не нарушив нашей свободы, которая есть драгоценный дар Его нам.
До 1905 года я жил жизнью, которою живут все образованные люди моего возраста. Ничем особенным не выделялся из них и едва ли кто из окружавших меня подозревал всю грешную язву души моей, ту язву, которую они и сами в себе часто не видят. Был для всех обыкновенным, ни плохим, ни хорошим человеком. Да и было во мне рядом с тьмой, о которой упомянул, и много хорошего, чего не скрою, — как оно есть и во всех людях. Но это-то и делало тьму еще более темной. Пожалуй, самым постоянным и положительным во мне Светом в эти времена было сознание, которое вылилось тогда однажды в стихотворение, написанное в 1903 г. “Свеча” озаглавил я его; в нем пропускаю строки, присочиненные тогда ради рифмы.
Я пустынею робко бреду
И несу ей свечу восковую.
.....................................
Кем? Зачем мне она вручена?
Я не знаю... Робею...
Но не мною свеча зажжена,
И свечи загасить я не смею.
Это стихотворение я любил тогда, но и много позднее часто служило оно мне удовлетворительным ответом на все самые тяжелые вопросы жизни и предупреждало от мыслей о самоубийстве. Но сознание, которое вылилось в нем, сознание зависимости моей жизни от Кого-то Неведомого, Который дал мне жизнь и Которому я должен поэтому дать отчет в ней, было все же для меня неясно. Кто Он? Этого я не знал. Бог ли он, вневременное вечное начало над нами, — Единственный и Всемогущий Судья и Творец наш, — или только история человечества, слепые и таинственные силы, создавшие меня в потоке времени и вынесшие на их поверхность; чтобы здесь явил я накопленное ими содержание свое другим. Скорее склонялся к последнему, т. е. верил, как верят и все образованные люди, что знания мои, таланты, способности и умственные силы, развитые воспитанием и положением моим в обществе, и есть тот Свет-Свеча, которую принес я в пустыню жизни, чтобы ею послужить людям в их движении вперед к какой-то неведомой нам цели, в движении, которое и зовется на их языке прогрессом. Но сомнения, есть ли моя личность и ее богатство еще Свет, а не тьма, — этого сомнения еще не было во мне. Только мучили вопросы — как и к чему лучше всего приложить свои силы.
Был же я к этому времени студентом четвертого курса Историко-филологического факультета, готовился уже к государственным экзаменам и открывались мне за ними разные дороги. Мог я стать ученым, оставленным при Университете для дальнейшего образования по избранным мною наукам, ибо был любим своим профессором-учителем[250] и занимался в Университете хорошо; мог идти и на какую-нибудь государственную или общественную службу; но всегда больше манило меня к себе, пожалуй, писательство, в котором я уже выступал и довольно удачно, т. е. заслужил сразу признание в самых передовых в то время литературных кружках... Но ничто не удовлетворяло. Я был на перепутьи, что и сам чувствовал, т. е. чувствовал, что должен как-то проявить себя и, может быть, послужить другим людям, даже мучился иногда укором, что ничего еще не сделано мною в этом отношении, но и не знал, как и что мне делать. Не было ничего твердого, устойчивого во мне; вся жизнь представлялась часто быстрой, утекающей куда-то рекой, за которой мне трудно поспеть, так что и страх даже был, не останусь ли я и вовсе со всеми своими честолюбивыми и самоуверенными замыслами где-нибудь на мели вне ее...