Стихотворения. Проза

Вчера написал это, а сегодня перечел и чувствую, как все не совершенно и многословно выразил, и кроме того, это ведь все большею частью рассуждения еще очень далекие от исполнения — и потому стыдно своих хороших слов и мыслей, недостоин их. Но все-таки хочу еще прибавить. В Вашем письме ко мне есть фразы, которые легко можно понять так, что не надо уходить из одних условий жизни в другие, а покориться им как воле Божьей, которая одних из нас рождает в барских хоромах, а других в крестьянской избе — ставя везде одну задачу перед нами проявлять в себе дух Божий — любовь и им воздействовать на те условия или форму жизни, в которой живешь. Я думаю менять условия жизни — с целью найти более легкие — конечно — заблуждение, но когда эта замена их является следствием и требованием только внутреннего духа любви без мыслей о внешнем, то это воля Божия. Когда я Вас не знал, я иногда мысленно осуждал Вас (как и многие интеллигенты) за то, что Вы остались жить в прежних условиях, но когда я увидел Вас, мне показалось, что, м.б., в этом-то и проявилось с Вашей стороны понимание высшей мудрости Божией и покорностей[227]. И размышляя после свидания с Вами — о Вас и о Вашей жизни уже не с целью критиковать ее или осуждать Вас, — а с целью самому научиться и извлечь из нее благочестивый урок себе — я окончательно убедился, что каждому Бог дает особый путь и нам людям трудно судить об этом и не следует подражать друг другу во внешних формах и поступках. Так что соблазн остаться и мне в прежних условиях жизни я по своему внутреннему разумению отвергаю — и ведь не знаю, легче ли или труднее будут мне условия новой жизни — и как они сложатся, но к необходимости уйти в деревни пришел внутренним путем, хотя и боюсь этого, чувствуя всю свою слабость и несовершенство, надеюсь на помощь Божию и на общение с более зрелыми, чем я, людьми. Остаюсь в любви к Вам и в постоянном мысленном собеседовании с Вами — Ваш брат Леонид Семенов.
<На конверте:>
Тульская губ.
ст. Козлова Засека
Ясная Поляна
Льву Николаевичу Толстому.
 8 
 3 мая 1908. Урусово, Рязанской губ. 
Почт. ст. Урусово Рязанс<кой> губ.
дер. Гремячка
Дорогой Лев Николаевич, чувствую какую-то потребность после свидания с Вами написать Вам. Во-первых, хочется Вам написать о своей любви к Вам. Когда ушел от Вас, даже не мог удержать на улицах Тулы слез радости при мысли о Вас. Бог поставил Вас, раньше чем призвать Вас к Себе, на такую вершину горы перед народами, что все народы видели теперь и узнали [опять], как могуч еще голос Его в сердцах человеческих, — но Он же и не доведет Вас еще, может быть, до полного окончательного торжества Света — в Вас при жизни Вашей во плоти должно быть опять-таки ради тех же народов, ради того мирового дела, на которое Он избрал Вас. Ибо слишком еще не зрел мир и свет до времени еще должен быть скрыт от Него, не должен быть являем на вершинах человеческих вершин, т.к. тогда люди припишут Его не Богу, а человеку. Ведь и теперь люди еще в огромной части коснеют в идолопоклонстве, идолопоклончески относятся ко Христу, и даже к каждому человеку и к Вам самим. Вам Бог поручил борьбу против этого идолопоклонства, и, кажется, впервые с вершины мирской славы, так что голос Ваш слышен во всех концах земли, — мы услышали о христианстве речь, где Христос не называется Господом, по крайней мере в том смысле, как Его называли до сих пор, и провозглашается чистое и непосредственное учение о Боге, открывающемся каждому в сердце Его. Растолковывается азбука совести и веры во всех отношениях и в распространении на всех. Но что бы было теперь, если бы при Вашей славе Бог явил миру пример еще дальнейшего шага Вашей жизни в Нем, т.е. того шага, которого ждут от Вас некоторые Ваши близкие по вере друзья и м.б. Вы сами, не слишком ли уж ярок был бы свет, не ослепил бы он тогда вовсе иных! Мы конечно не знаем Волю Божию в Его промысле о мире[228], и все наши слова могут оказаться пылью перед Ней, но пишу те мысли, которыми полон был у Вас в Ясной Поляне и в которых находил какое-то неизъяснимое услаждение, смирение и умиление за Вас перед Богом. Не за себя томитесь Вы и, м.б., будете еще томиться до самой плотской смерти в той темнице, в которой томитесь теперь и в которой говорите сейчас о своем бессилии и даже взываете о сострадании к себе со стороны других, а за грехи мира, т.е. за наши грехи ради того дела, на которое призвал Вас Господь. Не могу передать всех мыслей, да и нужно ли. Но не могу надивиться всей мудрости Божией — когда думаю о Вас и о всех самых мелких подробностях Вашей личной и семейной жизни. Как во всем видна Воля Создателя!
 
Хотел писать о себе, а вот написалось о Вас. Напишу о себе все-таки хоть наружное. К городовым в Туле все-таки зашел и ночевал у них ради них. Но помнил и берег в сердце Ваше слово. Было нехорошо у них, женщину всю ночь рвало от водки — они были смущенные, виноватые, но и бесконечно далекие. Требовалось какое-то снисхождение и милосердие. Я молча ушел, но старался быть ласковым с ними и не осуждать. Сюда пришел пешком. Сколько страшного и сколько светлого встретишь на пути на каждом ночлеге по железнодорожным будкам и деревням! Везде-везде есть алчущие и жаждущие правды, и вспоминается невольно слово Христа, жатвы много, а делателей жатвы мало[229]. Кроме того, ничто так не научает страху Божию, как такой путь пешком. Здесь уже я больше недели. Нашел большие перемены, еще больше незаслуженной любви к себе, чем раньше, но вижу, что она во Славу Божию, и не боюсь уже ее как раньше, но зато и еще больше увидел темноты, чем прежде, кругом, но не до того, чтобы унывать и ужасаться, потому что не могу даже передать, как чувствую силу Божию, как чувствую, что Ей ничего не страшно, и как Она, несмотря на все, победит все. Про внутреннее же скажу кратко, вижу неизбежность быть мне вовсе без крова и без дома, т.е. жить, есть, ноче<вать> каждый раз там, где Бог укажет, т.е. там, куда зазовут, а зазывают каждый раз многие. Быть же привязанным к одному дому, как в прошлом году, считаю для себя стеснительным, потому что это родит что-то нехорошее в любви ко мне тех, у кого живу, какую-то гордость, что я у них, привязанность вместо чистой любви и т.д. Но из прежнего дома еще не ушел, потому что не хочу причинить им боли или обиды, и жду (как всегда уже по опыту) такого времени, когда они и сами вполне осознают всю неизбежность этого и примирятся с ней. Но работать уже стал не на них одних, а на вдову — у ней — при ней 4 детей, бедность ужасная. Ничего нет. Посуды — один стакан. Белья только что на них. Хотел бы и жить у ней, и она согласна. Но пока боюсь это отягчит ее. Т.к. не нашел еще работы, пахать ей всего на одну душу и потому приходится искать работы на стороне. — А это так трудно! В барских усадьбах да еще у своих родных не считаю для себя возможным — но еще не во всем тут разобрался и в этом бы ждал Вашего совета. Пока остановился на том, что работа должна быть поденная, т.е. в батраки с условиями, писанными контрактами, никуда не пойду. А из таких работ пока представилась только одна — у мельника — засыпал плотину. Работа мне понравилась потому, что она, так сказать, — общественная — но трудная — за день от зари до зари — 40 коп., на хозяйских, впрочем, харчах. Но таких общественных работ больше нет тут, остаются шахты, я на них пока и остановился — и, должен сказать, откинул пока все рассуждения — о том, что тут эксплуатация, служение богатым классам и т.п. Меня к этому влечет тот голос какой-то внутренней неизбежности, которым как-то само собой раскрывается то, что я называю в себе и во всех истинным голосом Божиим, зовом Его — т.е. Любовью Божеской к людям, самым драгоценным даром Его к нам — о котором каждый день, целый день с утра до вечера стараюсь молиться, это — стремление всех приобщить к Любви, той Любви, блаженство которой испытываешь сам. Ну бумага приходит к концу. Всего все равно не описать. Мир Вам и всему дому Вашему, в особенности Душану Петровичу —