Змей Севера (ЛП)

Паво неубедительно улыбнулся другу.
— Слишком умна для своего же блага.
Затем они замедлили ход, так как колонна сузилась, чтобы просочиться через хлипкий на вид деревянный мост. Сооружение было переброшено через реку Бели Лом — узкий, извилистый и глубокий поток, крутые берега которого поросли густыми зарослями ели и бука. Паво нахмурился, увидев, как Галл отправил группу из пяти легионеров из головы колонны в тыл, где они остановили возницу медленной и громоздкой повозки в самом хвосте. Он смотрел, как повозка затормозила у северного предмостного укрепления, и легионеры начали выгружать ее содержимое: мотки веревки и деревянные брусья. Снаряжение казалось знакомым, но он не мог точно вспомнить, где видел его раньше.
  
Тут его ткнули локтем в грудь, и он снова развернулся лицом вперед.
— Мы, должно быть, близко, смотри, — Сура указал на столбы дыма, поднимающиеся за ближайшим холмом; он молился, чтобы это был дым домашних очагов.
Паво впился взглядом в эти струйки. Живот сжало, а мочевой пузырь налился тяжестью — обычная прелюдия к любой битве.
— Может быть, посол еще сможет найти дипломатический путь, чтобы оттащить Фритигерна от края пропасти?
Сура поднял глаза.
— А? Сальвиан? Сомневаюсь, что ему представится такой случай. Время разговоров прошло.
Паво покачал головой.
— Я не уверен. У Фритигерна все еще доброе сердце. Если его удастся убедить поговорить, шанс может быть.
Они маршировали, пока склон холма не ушел вниз, открывая вид на зеленую равнину, подернутую инеем, но, к счастью, свободную от снега. На востоке холмы сходили на нет, обнажая далекие синие воды Понта Евксинского. На западе лоскутное одеяло пашен жалось к возвышенностям, перемежаясь чащами соснового леса. Затем в поле зрения возникла мерцающая известняковая громада Маркианополя с его высокими, крепкими стенами и башнями, на которых выстроились стойкие, но малочисленные легионеры-лимитаны. Это зрелище согрело бы сердце любого римлянина, если бы не рой тысяч и тысяч воющих готов, облепивших подножия этих стен.
Внутри кольца стен теснились купола и красные черепичные крыши — признак того, что город в последние годы приобрел значимость. Церковный купол возвышался над всеми остальными; золотой крест Хрисмон устремлялся в ясное небо. Паво подумал, не дрогнут ли христиане среди готов, окруживших город, при виде этого символа. Но вперед уже передавали лестницы из бревен и лоз, прислоняя их к стенам и дотягиваясь до зубцов. Готы были взвинчены и ждали лишь приказа, чтобы обрушиться на город. Перед главными воротами верхом сидел Фритигерн, и, как всегда, рядом с ним был Иво. Эта пара, казалось, осыпала бранью стражу на стене, жестикулируя в сторону высокой арочной, обитой железом створки ворот, запертой наглухо. Затем, чтобы усилить голос своего лидера, готы издали такой яростный рев, что земля содрогнулась, а многие новобранцы вжались в плечи. Затем все резко стихло, стоило Иво поднять руки.
— Империя предала нас! — проревел Иво. — Они обещали нам еду и заставили маршировать из последних сил. Римляне должны быть наказаны!
Приближаясь к готам, Паво заметил, что Лупицин и его всадники замедлили ход, отставая от колонны. Он нахмурился, видя лицо комеса, искаженное страхом, и его костяшки пальцев, побелевшие и дрожащие на поводьях. Затем Лупицин заерзал в седле, словно готовясь к…
— О Митра, нет! — выдохнул Паво, осознав происходящее.
* * *
Кровь застыла в жилах Лупицина, и паника затопила его сердце, когда он уставился на ревущих готов, запятнавших равнину и сжавших город словно удавка. Их так много. Так много острых клинков. Они изрубят нас на куски. Они срежут плоть с моих костей!
В тех немногих битвах, в которых ему довелось участвовать, шансы никогда не были столь мрачными, и ему всегда удавалось оставаться в безопасности, укрывшись в самых задних рядах. Победы и выживание вознесли его на нынешний пост. Но сегодня спрятаться не удастся, понял он, и его конечности задрожали. А его запятнанная репутация, без сомнения, переживет его самого. Позор и насмешки, сопровождавшие начало его карьеры, станут его наследием.
В этот момент он почувствовал прилив сожаления. Почему он позволил горечи своего детства преследовать его всю жизнь, словно мерзкая вонь? Почему, о почему он не проигнорировал насмешки отца и не выбрал карьеру в сенате, несмотря ни на что? Он вспомнил тот день из детства, на берегу за городом Одессус, когда он впервые увидел отвращение в глазах отца к своей трусливой натуре. Он счастливо играл в песке, собирал ракушки и плескался на мелководье. Затем хмурый курносый мальчишка затеял с ним драку, толкая его ладонями. В тот день Лупицин впервые ощутил ужас: дыхание перехватило, кожа стала липкой и холодной, разум захлестнуло смятение. Он посмотрел на отца, сидевшего неподалеку на гальке и хлещущего вино бурдюками; лицо родителя было красным от пьянства и солнца.
— Помоги! — закричал он, протягивая руку к отцу.
— Дерись, ты, трус! — вот и вся помощь, которую он получил.
Курносый мальчишка повалил его на землю и осыпал градом ударов, не встречая сопротивления. Когда наконец мальчишке стало скучно и он ушел, Лупицин прищурился сквозь распухшие веки, чувствуя металлический привкус собственной крови, стекающей по горлу. Отец стоял над ним, ухмыляясь, и от его дыхания разило перегаром.
— Ты мне не сын, если не умеешь драться, трус!
Что-то защипало в глазах Лупицина, и он почувствовал влагу. Затем реальность отогнала воспоминания прочь, когда голос юдекса Фритигерна пронзил воздух.
— Ваш император даровал нам доступ к вашим хорреа и всему зерну, что в них хранится, так что открывайте ворота, или мы вышибем их с петель. Не воображайте, что сможете противостоять моим армиям. У нас может не быть осадных машин, но у меня достаточно людей, чтобы разобрать ваши стены голыми руками. И когда мои люди обрушатся на ваш народ, я больше не смогу отвечать за то, что с ними станет.
От этих слов у Лупицина перевернулось все внутри. Он понял, что он и его всадники отстали, в то время как марширующие легионеры держали темп, заданный трибуном Галлом. Когда колонна приблизилась к тылу готской массы, воины развернулись, напрягшись и приготовившись к схватке, выставив перед римлянами стену копий. За ними стояли готские женщины, дети и старики — изможденные, бледные, с глазами, обведенными черными кругами; их обычно ухоженные волосы были спутаны и грязны. От них опасно разило отчаянием. Затем они расступились, словно занавес, открывая коридор из стен копий, ведущий к Иво и Фритигерну.
Во главе колонны Галл, не колеблясь, повел их в этот коридор. Лупицин и его всадники вошли последними. Он чувствовал злобные взгляды готов, обжигающие кожу, а наконечники копий висели всего в расстоянии вытянутой руки по обе стороны от него. Каждый мускул в его теле дергался, жаждая натянуть поводья, развернуть коня и пустить его в галоп прочь из этой готской массы, прочь с этой равнины. «Да, — подтвердил он себе, — мои люди поймут, они поскачут со мной». Он высунул язык, чтобы увлажнить губы, затем оглянулся через плечо. Но лица его людей были каменными. Они не собирались поворачивать. В глазах каждого из них он видел своего отца, орущего на него. «Прояви себя, трус!»
Хуже того, готский коридор сомкнулся за колонной, словно пасть хищника, проглотившего добычу. Паника волной прошла по нему, и он заерзал в седле, вытаращив глаза. Пути назад не было. Сердце грохотало так, что, казалось, вот-вот взорвется в груди, когда внезапно среди хаоса в его разуме оформилась идея.
  
Он посмотрел на стены и увидел спасение за деревянными, обитыми железом воротами. Он набрал полную грудь воздуха.
— Вперед! — проревел он, вонзая пятки в бока коня и вырывая спату из ножен, направляя её прямо на Иво и Фритигерна. — Свалить вожаков! — рявкнул Лупицин.
Когда он сорвался с места, его всадники отбросили замешательство и последовали за своим комесом.