Сильверсмит (ЛП)

Но я не хотела слышать похвал. Глаза обжигало зрелище трех глубоких разрезов на его груди, сквозь прорезанную рубашку — теплая, ало-черная кровь стекала по рельефным мышцам. Ее было слишком много, не смертельно, но достаточно, чтобы вызывать ужас.
— Надо признать… — он оперся, морщась, и вытер саблю о землю. — Рейнар, Бог Морей… — усмехнулся криво. — Не то, чего я ожидал от тебя в следующий раз.
  
Мои глаза сузились — слишком горячие от слез, слишком полные страха, чтобы спросить, силу какого бога он ожидал увидеть.
Он заметил мой взгляд и остановился, проследив за ним, к своей изрезанной груди.
— Ах, да, — усмехнулся он, имел наглость «смеяться» над собственной раной.
Мое сердце сжалось и будто треснуло, когда он, слегка прихрамывая, пошел ко мне. Я ненавидела видеть, как ему больно.
— У меня был план, знаешь ли, — сказал он спокойно, как будто не истекал кровью. — Я просто позволил твари подумать, что она победила.
Гнев и отчаяние сжались в моей груди, превращаясь в тяжелый комок. Его легкомысленная, безответственная беззаботность сводила с ума.
Он нахмурился, заметив мое выражение.
— Всего лишь немного щиплет, — сказал он так, будто говорил о царапине.
— Ты мог умереть, — выдохнула я.
Уголки его губ дрогнули, но он сдержал усмешку, почувствовав мой гнев. Он вытер руки о перед черных штанов, коротко кивнув на мертвое чудовище.
— Знаешь, сколько таких уродливых тварей я убил за все эти годы?
— Мне все равно, — выдохнула я сквозь злые, отчаянные слезы. — Ты мог умереть!
Он тяжело вздохнул и подошел ближе, хромота заметно уменьшалась с каждым шагом.
— Не плачь из-за меня, Ариэлла, — тихо сказал он, проведя большим пальцем по моему подбородку, а другим по щеке. — Я не стою твоих слез.
Я резко схватила его за запястье своими тонкими пальцами, и плевать, насколько слабой я казалась рядом с ним. Из тех же глубин, где зародились удушающие волны Рейнара, поднялась новая сила — злость, горячая и праведная. Она вспыхнула в моих глазах, и я молилась, чтобы он ее увидел.
— Еще как стоишь! — прошипела я сквозь зубы.
На лице Гэвина мелькнули изумление и… восхищение, но ни капли страха.
— Может, я и не решаю, какую роль мне играть в этом мире, и за кого мне придется выйти замуж, чтобы поднять армию, — сказала я, — но я сама решу, ради кого мне плакать!
Он какое-то время просто смотрел на меня, обдумывая сказанное, а потом наклонился и мягко коснулся губами моего виска, и, точно зная, что одновременно выведет меня из себя и заставит сердце пропустить удар, прошептал:
— Вот моя девочка.
Я сжала кулаки, сгорая от злости.
— Ты…
— Ты должна поесть и привести себя в порядок, — спокойно закончил он за меня, подхватывая оба наших мешка и закидывая их на плечи с легким, едва заметным стоном.
Он повернулся к кобыле — та, как ни странно, стояла совершенно спокойно, будто кровавая схватка и не происходила.
— И, полагаю, после такого зрелища ты тоже порядком проголодалась, — добавил он, беря поводья и направляясь к деревне. — Идем.
Я простонала от раздражения и бросилась за ним, даже с раненой грудью и хромотой он шел быстрее меня.
Хозяин постоялого двора струсил при одном только виде Гэвина — как только тот грубо бросил на стойку мешочек с монетами и коротко потребовал комнату с двумя кроватями.
Бедняга побледнел, съежился и, глядя в пол, признался, что все комнаты только с одной.
Я уже привыкла к тому, что его боятся, хотя сама — нет. К лучшему это или к худшему, но своего защитника я не боялась никогда. Правда, кровь, покрывавшая его с ног до головы, не особо помогала делу.
Мы поднялись по узкой, расшатавшейся лестнице, освещенной масляными фонарями. На стенах висели живописные картины, но света было слишком мало, чтобы разглядеть детали.
Я сразу поняла, почему не нашлось комнаты с двумя кроватями. Комната была настолько маленькой, что едва помещала одну, но в ней было тепло и уютно — свет единственной лампы на тумбе у кровати мягко разливался по пространству, создавая ощущение покоя.
Гэвин заплатил сверху, чтобы ужин приготовили заново и принесли прямо в комнату. Пока он мылся в крошечной ванной комнате, я, по его настоянию, села есть.
Жаркое из говядины, сладкий горошек с морковью, запеченные бобы, кислый хлеб и молоко — все горячее, ароматное, и я проглотила еду, не заметив, как тарелка опустела.
Пока ела, старалась отгонять мысли о том, что он за этой дверью… что он в ванне, голый, всего в нескольких шагах от меня.
Кроме короткого, ужасного воспоминания о рыжем нападавшем в Товике, я никогда раньше не видела мужчину… ну, такого. Даже воображение отказывалось дорисовывать его полностью, обнаженного под водой.
Когда он вышел из ванной, я сидела на кровати, поджав колени, грызла ноготь и таращилась в пустоту. Пустая тарелка стояла рядом.
На нем были темные штаны и чистая белая рубашка — расстегнутая, чтобы раны дышали. Он был босиком, а темные влажные волосы оставил распущенными.
Даже с порезами на коже он был зрелищем, от которого я не смогла бы устать никогда.
Расслабленный. Невозмутимый. Целостный.
И такой «большой».
Его торс, словно вырезанный из камня, блестел в лунном свете, льющемся из окна. Мышцы двигались, перекатывались под кожей в тех местах, о существовании которых я раньше и не догадывалась.
Я прикусила губу.
Дыхание сбилось на короткие, прерывистые вдохи, когда взгляд скользнул вниз к V-образным линиям на его животе, что вели к…
Из груди вырвался крохотный стон, прежде, чем я успела его подавить. Я ахнула, ужаснувшись себе.
Он услышал.
Он увидел, как вздрогнула моя грудь, но не сказал ни слова. Не ухмыльнулся, не поддразнил — ничего. Просто стоял, глядя на меня, сжимая челюсти, и в его глазах темнело напряжение.
Он тяжело, ровно вздохнул, и этот звук заполнил комнату.
Я не отвела взгляд, несмотря на смущение.
После того ужаса, когда я думала, что потеряю его, я решила смотреть, впитывать, запоминать каждую черту, пока еще могу.
— Ванная твоя, — наконец сказал он, низко и ровно. Безэмоционально.
— Ты должен поесть, — выпалила я, чувствуя жар между бедрами и стараясь взять себя в руки. Вскочила, все еще в мягких черных штанах, шерстяных носках и кремовом свитере. — Еда, наверное, уже остыла.
Я шагнула к двери ванной, но он поймал меня за запястье.
— Я не поблагодарил тебя за помощь с той тварью, — сказал он тихо. Его пальцы дрогнули на моей коже. — А должен был.
Я пожала плечами, взгляд все равно цеплялся за его грудь — смуглую, иссеченную, мускулистую, с идеальным количеством волос, спускавшихся от груди вниз, к пупку, среди узоров татуировок.
Он был диким.
Мужчина до последней капли.
От него исходило такое тепло, что внутри у меня все вспыхнуло в пожар, не поддающийся контролю.
— Как ты сам сказал… у тебя был план, — прошептала я.
Он поднял мой подбородок одним пальцем и встретился со мной взглядом.
— Спасибо, Ариэлла.
Я улыбнулась, вспомнив нашу первую настоящую беседу, и как я благодарила его тогда, за спасение от волка. И его ответ.
— Не нужно благодарить, — сказала я шепотом.
Его усмешка подсказала, что он тоже вспомнил.
— Но, — я нахмурилась, глядя на порезы на его груди, — хочешь, я попробую тебя вылечить? Не знаю, получится ли, но могу попытаться, — внутри поднялось чувство вины за тот раз, когда я не смогла помочь Казу. — Если нет… останутся шрамы.
  
— Шрамы тебя пугают? — спросил он, и в голосе мелькнуло едва заметное напряжение.
— Нет, — поспешно ответила я, проводя пальцами по шраму над сердцем, едва выглядывавшему из-под ворота свитера. — А мои тебя пугают?
— В тебе нет ничего, что могло бы отвратить меня от тебя.
Сердце сжалось.
Я улыбнулась и легко коснулась его руки.