Хочу съесть твою поджелудочную

— Освежает!.. — радостно покружившись на месте, сообщила Сакура, затем зашла за стойку выдачи, достала из своего портфеля полотенце и вытерла лицо. Я ленивой походкой проследовал за ней и тоже попытался обсушиться.
— Вы молодцы! Библиотеку я закрыла, так что отдыхайте. Вот чай и сладости.
— Огромное спасибо!
— Спасибо.
Я отпил глоток предложенного библиотекарем прохладного ячменного чая и осмотрел читальный зал. Действительно, ни одного ученика.
— Какие вкусные мандзю![1]
Неизменно подмечавшая всё хорошее, Сакура уютно устроилась на стуле за стойкой. Я тоже прихватил себе один мандзю, отодвинул стул чуть подальше от своей напарницы и сел.
— Извините, что нагрузила. У вас экзамены со следующей недели.
— Что вы, ничего страшного! Мы всегда получаем приличные оценки. Так ведь, [одноклассник, узнавший мой секрет]?
— Да, если на уроках слушаем, что говорят, — уклончиво ответил я и откусил кусок мандзю. Вкусный, однако.
— Вы собираетесь поступать в институт? Ты как, Ямаути?
— Я пока об этом не думала. А может, уже и думать поздно…
— А ты, [тихий ученик]?
— Тоже пока не думал.
— Так нельзя, [одноклассник, узнавший мой секрет]! Обязательно подумай! — встряла с советом Сакура, протягивая руку за вторым мандзю. Я пропустил её слова мимо ушей и отпил чая. К магазинному ячменному чаю я привык, и его вкус мне нравился.
— Вам следует всерьёз задуматься о своём будущем. А то проканителитесь до моих лет!
— Ха-ха-ха! Что вы, до этого не дойдёт!
Они весело смеялись, а я, даже не улыбнувшись, откусил ещё кусок мандзю и запил его чаем.
Всё верно. До этого не дойдёт.
Она не разменяет пятый десяток, как наш библиотекарь. Кроме Сакуры, об этом здесь знал только я, и потому, прежде чем рассмеяться, она мне подмигнула. Как актриса в американском фильме, отпускающая какую-нибудь шутку.
Но замечу: я не засмеялся не потому, что шутка оказалась бестактной. А из-за победного вида Сакуры: «Скажи, забавно получилось?» Он действовал мне на нервы.
Я насупился, и она раздосадованно и строго посмотрела на меня. Заметив её взгляд, я состроил подобие улыбки, чуть вздёрнув уголки губ.
Просидев в закрытой библиотеке около получаса, мы засобирались домой.
К раздевалке мы подошли около шести часов вечера, но солнце ещё вовсю освещало двор, и оттуда доносились голоса — занятия в спортивных секциях были в самом разгаре.
— Ну и жара там, в хранилище!
— Точно.
— Нам и завтра этим заниматься? Впрочем, последний день перед выходными!
— Точно.
— Ты меня слушаешь?
— Слушаю.
Я снял сменку, надел лоферы[2] и двинулся от обувных шкафчиков к выходу. Ворота школы находились в противоположной стороне от спортивной площадки, поэтому крики бейсболистов и регбистов начали постепенно отдаляться. Сакура, громко топая, нарочно ускорила шаг, чтобы держаться со мной наравне.
— Тебя не учили слушать, когда с тобой разговаривают?
— Учили. Я так и делаю.
— И о чём я говорила?
— О мандзю…
— Ты не слушал! А врать нехорошо! — отчитала она меня, словно воспитательница в детском саду.
Я был низковат для мальчика, она — высоковата для девочки, но в итоге мы были почти что одного роста. Довольно свежее ощущение, когда тебя отчитывает кто-то чуть ниже тебя.
— Прости, я задумался.
— Задумался?
Она просияла, с непостижимой лёгкостью стерев с лица хмурую гримасу, и с живым интересом заглянула мне в глаза. Я отошёл немного подальше и сдержанно кивнул:
— Да. Все мысли только об одном. Всё так серьёзно, самому не верится.
— О чём же ты думаешь?
— О тебе.
Я не остановился, не смотрел в её сторону, следил, чтобы разговор звучал совершенно буднично и безо всякого драматизма. А то потом замаешься, если она воспримет мои слова чересчур серьёзно.
Но все приготовления полетели к чертям. Как я и опасался, Сакура отреагировала самым утомительным для меня образом:
— Обо мне? Что ты говоришь?.. Ты… Ты признаёшься мне в любви?! Ой, я с ума сойду!
— Нет… Послушай…
 
— Да?
— Тебе осталось жить всего ничего. Стоит ли тратить это время на уборку в библиотеке? — спросил я предельно равнодушным тоном, и она недоумевающе склонила голову набок:
— Конечно, стоит.
— Я вот сомневаюсь.
— Да? И чем тогда прикажешь заняться?
— Например, встретиться со своей первой любовью, прокатиться автостопом по какой-нибудь чужой стране и выбрать место, где ты проведёшь последние часы. Тебе разве не хочется побольше всего успеть?
Теперь она склонила голову в другую сторону:
— Я, кажется, понимаю, куда ты клонишь. Наверное, и тебе хочется успеть что-то сделать, прежде чем ты умрёшь?
— Пожалуй, что так…
— Но ты этого не делаешь. Хотя любой из нас может умереть уже завтра. В этом смысле мы с тобой ничем не отличаемся. Ценность твоего дня и моего совершенно одинакова, и, кто бы чем ни занимался, это не изменит моей оценки дня сегодняшнего. А мне сегодня было весело!
— Понятно…
Возможно, она права. К моей досаде, её заявление прозвучало вполне убедительно.
Сакура в ближайшем будущем умрёт, и точно так же когда-нибудь обязательно умру я. Когда именно — не знаю, но этого не избежать. Может, даже раньше неё.
Словам человека, осознавшего приближение смерти, и правда присуща своеобразная глубина. Я чуть больше зауважал девушку, шагавшую рядом со мной.
Ей, разумеется, от моего уважения было ни тепло ни холодно. Обожателей у неё хватало с избытком — куда ещё обращать внимание на таких, как я. В доказательство тому бежавший нам навстречу от школьных ворот парень в футбольной форме, завидев идущую Сакуру, буквально расцвёл.
Заметив его приближение, она коротко подняла руку:
— Удачи!
— Спасибо, Сакура!
Футболист промчался мимо нас — сияющая улыбка, эффектные движения. Кажется, он учился в моём классе, но на меня даже не взглянул.
— Как он посмел притворяться, будто тебя здесь нет! Сделаю ему завтра выговор.
— Ерунда. Лучше ничего не делай. Меня это не задевает.
Честно, меня это не задевало. По сути, мы с ней являлись антиподами друг друга, и отношение к нам одноклассников, разумеется, не могло не различаться.
— Ну, так ты друзей не заведёшь!
— Факт. Хотя это и не твоё дело.
— А так — тем более!
Разговаривая, мы дошли до ворот. Мой дом находился в одной стороне от школы, её — в противоположной, и настала пора прощаться. Как ни жаль.
— Ну всё.
— Насчёт твоего предложения…
Я уже собрался повернуться к ней спиной, но её слова меня остановили. Она радостно улыбалась, будто задумав какую-то шалость. Я, как мне кажется, радостным точно не выглядел.
— Раз тебе невтерпёж, так и быть — разрешаю стать моим помощником на те немногие дни, что у меня остались!
— Это как понимать?
— Ты свободен в воскресенье?
— Ох, прости, у меня назначено свидание с одной милой девушкой. И ужас в том, что, если оставить её одну хоть ненадолго, она тут же закатывает истерику.
— Врёшь ведь?
— А если вру?
— Тогда встречаемся в воскресенье, в одиннадцать утра, перед станцией! И я обязательно запишу это в «Книгу жизни с болезнью»!
Сказав как отрезав — будто моего согласия не требовалось с самого начала, — она помахала мне рукой и зашагала прочь.
В ту сторону, откуда на нас с высоты смотрело летнее небо, окрашенное в оранжевый и розовый цвета с едва различимой примесью ультрамарина.
Не ответив на её жест прощания, теперь я всё-таки повернулся к ней спиной и двинулся домой.
Громкий смех утих, небо понемногу насыщалось ультрамарином. Я шёл знакомой дорогой.
«Привычная для нас обоих дорога до дома, но на каждом шаге мы наверняка видим её по-разному», — подумал я.
 
Мне, скорее всего, предстоит ходить по ней до окончания школы.
А сколько ещё раз суждено пройти той же дорогой Сакуре?