Воображаемые жизни Джеймса Понеке
– Меня зовут Сонг [71], – сказал он в мой первый день. – Запомни, это значит сильный.
Когда я засмеялся, он принялся охаживать меня по плечам самым тяжелым половником. Я попытался сжаться и убраться с его дороги, но в итоге поплатился синяками на руках.
– Что ты смеешься, глупый мальчишка? Ты стоишь не больше, чем эта ложка. – Так он и стал меня называть, потому что для него я был всего лишь новым инструментом на камбузе. Я скоро понял, что лишний раз злить Сонга не стоило.
– Как, ты думаешь, китаец стал коком на корабле у англичан? – прошептал мне Набарун, когда мы в первый раз ели вместе. – У Сонга волшебные руки. Может превратить самое тухлое мясо и самое гнилое зерно в восточный пир. Капитан ни о ком больше и слышать не хочет.
– Сила силе рознь. – Набенду, его брат, схватил меня за плечо, заставив вздрогнуть от боли. – Слушайся его, и у тебя все будет хорошо.
Так я и сделал. Вскоре я узнал, что вкус еде придавало не волшебство, а специи, которые Сонг всегда носил с собой. К концу недели он вроде уже не имел ничего против маленькой песенки, которую я сочинил, я назвал ее «Сила Сонга».
– Очень смешно, Шаози. Но работай усердно, или я заведу себе новую ложку.
И еще был Итан. Я рассказываю о нем последним, потому что рана моя еще свежа. Итан, самый замечательный из нас. Наверное, он понял меня еще раньше, чем я понял себя. Он меня разглядел. Как мне передать то, что мы делили друг с другом, мы, изгои на том корабле? Мы все плыли по воле волн от чего-то или куда-то и, вероятно, должны были острее чувствовать свою непохожесть друг на друга, чем было на самом деле. Что для меня значило, когда Сонг называл меня Шаози или когда Джонатан пел очередную похабную колыбельную? Почему я чувствовал себя как дома, когда Итан клал широкую руку мне на затылок? Почему, когда мы смеялись, наш смех так отличался от того, которым я смеялся или заставлял смеяться других в Лондоне? Эти люди заставили меня многое вспомнить. Когда мы рассказывали о себе, мне казалось, что я слышал одну и ту же историю.
– В ту ночь пришли солдаты.
– Я убежал оттуда и спрятался.
– Лучше было уйти, чем остаться и быть рабом. Но мне не следовало их оставлять.
Мы считали себя трусами и предателями. Мы думали, что мы не можем вернуться домой.
Но Итан держал путь домой, по крайней мере, в свой родной океан. Хотя мы планировали зайти в несколько портов Вест-Индии, его остров, Ямайка, не был одним из них. Я знал, как чувствовал бы себя, если бы мы направлялись к островам Тихого океана: как кожу ласкает домашний ветер, как ухо ловит песню людей, так похожих на твоих сородичей. Дом не всегда означает землю. Итан рассказал нам, что бежал из Карибского моря, как любой чернокожий мужчина или женщина, у которых появлялась такая возможность. Рабство, несмотря на популярность движений против него в Великобритании [72], во многих местах оставалось обыденным явлением если не официально, то по умолчанию. Что делать с переселенным народом, которому по-прежнему нужно есть? Рабский труд – то же самое, что рабство. Но такие люди, как Итан, люди с силой богов, могли сменить хозяев и обрести некое подобие свободы.
– Нам нужно называть тебя Сонгом! – воскликнул я, заработав себе взбучку половником, когда мы готовили очередной обед. Иногда мой рот опережает мысли.
– Не путай мой рост с силой нашего кока, – сказал Итан. Он знал, кого держаться, но ухмыльнулся и подмигнул в мою сторону.
Именно это странное братство помогало мне держаться на плаву в нашем путешествии.
Глава 17
Я был помощником Сонга, но мне часто давали другие задания. Конопатить палубу, проверять опоры, якорные скобы и швартовы, натирать песком и красить везде, где это было нужно. Я постоянно драил нижнюю палубу. Митчелл, старший помощник, взял меня в команду с неохотой, поэтому нагружал работой и не сводил с меня суровый взгляд. Для него было в порядке вещей дать мне больше работы, чем было возможно выполнить за одну вахту, и потом заставить меня довести ее до конца, браня за слабость. «Мы сделаем из тебя мужчину», – говорил он, ухмыляясь, как будто это была шутка, хотя было ясно, что в его замечании не было ничего благодушного.
Так продолжалось много дней, пока во мне не скопилось возмущение, которое я едва сдерживал. Я отработал долгий день и был голоден, когда помощник приказал мне смазать фок-мачту жиром. Час был поздний, и моя вахта давно закончилась. Мне стало любопытно, получится ли у меня отговориться от этого задания. В прошлом мой язык часто выручал меня из многих передряг, но Митчелл принял это за наглость.
– Простите, сэр, мистер Митчелл. Моя вахта давно закончилась.
– Я не привык повторяться.
– Похоже, завтра будет хороший день – я могу начать пораньше…
– А ты у нас наглец, верно, парень?
– Прошу прощения, сэр. Я не намеревался проявить неуважение, просто у меня очень болят суставы, и я уже давно ничего не ел.
– Ты что, старик, парень? По мне, так с тобой все в порядке. Возвращайся к работе, или я покажу тебе, как разбираюсь с ленивыми мальчишками.
Я был больше этого, я знал, что я был больше этого. Я не мог смириться.
– Я вовсе не ленив, сэр…
– Будешь дерзить, отведаешь веревки.
– Но…
Моих колебаний было достаточно. Он перекрыл мне путь к бегству и принялся стегать меня свободным концом толстой веревки. Рядом больше никого не было, и я был беззащитен. Я не знал, что было хуже – попытаться бежать или остаться на месте и принять то, что он мне отмерил. Я присел на корточки, пока он избивал меня, надеясь, что это может насытить его жажду к наказанию. Жало тяжелой, мокрой веревки. Ожоги причиняли такую жестокую боль, какой я еще никогда не испытывал. Я пытался не завопить, но боль пересилила. «Может, ему это понравится», – подумал я, прежде чем он наконец выдохся.
Но на следующий день старший помощник снова придрался ко мне.
– Принеси марлиншпайк, парень, – приказал он, и, когда я принес его недостаточно быстро, он снова поднял веревку.
– Нет, сэр. – Я не мог выдержать еще одни побои так скоро. – Я пожалуюсь капитану. Вы не можете больше меня так бить.
– У тебя шикарный акцент для черномазого, но я ни за что не позволю тебе потревожить капитана Хайда. Однако ты, парень, можешь попробовать, если тебе очень хочется.
Его лицо перекосилось в хитрой ухмылке, но я все равно проглотил наживку. Мой выбор заключался в том, чтобы остаться там, где я был, и быть избитым, или попытаться получить помощь и быть избитым.
Я сделал всего четыре шага, когда кулак Митчелла сбоку врезался мне в голову. Он ударил меня по голове еще минимум три раза, прежде чем я упал, а когда я уже лежал на палубе, он несколько раз пнул меня, пока другие члены команды не бросились к нам и не оттащили его в сторону. Из носа и рта у меня текла кровь. Что было потом, я не помню.
А потом был Итан. Я открыл глаза, когда он опускал меня в гамак.
* * *В одном человеке часто уживаются сразу два. Все то время, пока я оправлялся от побоев, работал и учился справляться с морской болезнью, второй человек во мне ворошил случившееся, погрузившись в уныние. Условия, в которых я пребывал, подходили для этого как нельзя лучше. Я оплакивал свет, который, как мне казалось, узрел в центре Империи, и в то же время я оплакивал своих друзей. Я внезапно почувствовал себя старым, восхищение новизной потускнело и сморщилось, как шкура на иссохшем скелете животного. Я не знал, смогу ли когда-нибудь вновь ощутить прежний трепет перед новизной. Пусть физически Билли находился на одном корабле со мной, я наконец понял, что друг, которым он когда-то был, перешел в другой мир, для меня закрытый. Я все еще думал о нем и, когда мог это вынести, о Генри. Это путешествие было моей карой; волдыри, и холод, и тошнота напоминали о ничтожности – моей или мира, мне было неведомо. Митчелл был моим наказанием.