Воображаемые жизни Джеймса Понеке
Мы с мисс Ангус почти все время молчали. Она медленно жевала, плотно сомкнув губы, и смотрела в далекую точку аккурат поверх голов всех собравшихся за столом. Когда кто-нибудь обращался к ней с вежливым замечанием о щедрости ее стола, она кивала и растягивала губы в улыбку. Наконец, после десерта из пудинга с мармеладом и свежих ягод, мисс Ангус в упор посмотрела на меня.
– Я не считаю вас дикарем, Джеймс, – тихо сказала она. Прежде чем кто-либо успел заметить, она встала, дрожа так слабо, что это видел только я, и извинилась за свой уход перед джентльменами, которые готовились перейти в гостиную. Это был единственный раз, когда я услышал, чтобы мисс Ангус обратилась ко мне по имени.
Мне было грустно, что беседа за столом расстроила мисс Ангус и что мое поведение могло быть к этому причастно, но в то же время ее испуг много для меня значил. Заговорив со мной так фамильярно, она вышла за пределы установленных для нее границ приличия. Итак, я обнаружил, что отъезд Художника из Лондона вовсе не беспокоит меня так, как когда-то мог бы. У меня были друзья в этом доме и в этом городе. Я не чувствовал себя брошенным. И я подумал о мальчике, который так им восхищался. Я не испытывал к Художнику ненависти, и все же я не мог сказать, что любил его. Не думаю, чтобы он когда-нибудь на самом деле видел во мне равного, в чем мы теперь были согласны. Он уехал однажды утром до рассвета, попрощавшись накануне вечером. Я не встал, чтобы проводить его, но слышал прибытие экипажа и как несли багаж вниз по лестнице. Я мог представить, как он будет впечатлять темные народы Южной Африки своей чуткой кистью. Должен признать, у него была храбрость, чтобы отправиться туда, куда мало кто из англичан отваживался путешествовать до него. Я пытался найти в себе хоть крупицу грусти по поводу его отъезда, но чувствовал лишь все ту же неловкость по поводу нашей совместной работы. Он привел меня в свой мир, как я и просил, и за это я был должен относиться к нему с почтением. Большее теперь было невозможно. Дом Ангусов по-прежнему предлагал мне свое гостеприимство, но с отъездом Художника и завершением выставки я понимал, что жизнь снова привела меня на распутье, и скоро мне нужно будет выбрать новый путь.
* * *Между мной и Билли было что-то, находившееся за пределами всех тех различий, которые Художник любил измерять. Если отец был моим солнцем, а ты, мой mokopuna, – все те реки, что бегут из океана жизни, то Билли был тем, с кем я пробуждался по утрам и с кем засыпал по ночам. Моя жизнь билась в унисон с его жизнью. Он был не луной и не звездами, но фоном для них, местом, где эти сокровища обретались. Я восторгался им, и по ночам мне нравилось заворачиваться в этот небосвод, переносясь туда, где можно было познать все восторги творения.
Вскоре после отъезда Художника мы договорились встретиться на моей стороне города и пройтись через Гайд-парк к реке и увеселительному парку Креморн-Гарденс. Был ранний вечер, и я ожидал, что Билли придет на площадь вместе с Генри, как он всегда делал. Но он пришел один.
– Генри дома, ухаживает за своей бедной матерью, – сказал он мне. – Но мы не же собираемся бедокурить больше обычного, а, Хеми?
– Нет. Разве можно бедокурить еще больше?
– Ну мы направляемся в увеселительные сады, и у нас с Генри был секретный план прикупить тебе там какое-нибудь развлечение.
– Вы оба нечестивцы.
– Конечно, парень, но за это мы тебе и нравимся.
Я не мог поспорить с логикой Билли. Нас ждала веселая прогулка по парку и дальше, в Челси. Я рассказал ему о soirée, прощании с Художником и своих смешанных чувствах.
– Ну он джентльмен, это правда, но не могу сказать, что его рисунки были для меня столь же увлекательными, что и «Вождь маори в традиционной одежде». А выставки? Ну есть в них что-то чудное, потому мы на них и ходим, но осмелюсь сказать, что такая работа не хуже, чем всякая другая, за какую тебе бы пришлось браться на улице. – С этими словами Билли толкнул меня локтем. – Ему с тобой повезло. С тобой все вышло немного достовернее, чем если бы тебя там не было, немного живее. В общем, это была хорошая сделка.
– Ты так думаешь, Билли? Они так много мне дали.
– Что ж, посмотри на это так, мой друг. Ты помог Художнику добиться известности. И ведь это чудно, разгуливать по городу в компании юного маори. На выставке могли побывать сотни людей, но ты по-прежнему считаешься редкостью, а в этом городе это чего-то стоит. Твоя жизнь стоит дешево, если она такая же, как у всех остальных. Не забывай, какой ты особенный.
Я расплылся в усмешке.
– Ну и слишком этого в голову не бери, братец. – Билли сорвал с меня шляпу и побежал, а я побежал за ним, пока мы не оказались почти у ворот парка.
* * *Позволь перенести тебя в сон: изысканное литье железных ворот витиевато вьется, словно храня тайну и вручая приглашение одновременно. Они открываются в мягко освещенный сад, в котором каждое дерево и цветочный куст кажутся расположенными так, чтобы создавать наиболее безмятежное и вдохновляющее настроение: рядами, кругами и увитыми зеленью арками – небрежными ровно настолько, чтобы намекнуть на заброшенность. Свобода. Вдохни густой цветочный аромат, насытивший вечерний воздух. А впереди, за пределами этого безмятежного пейзажа, цветные огоньки пагоды, где уже заиграла музыка, но еще нет толпы танцоров. Иди же к огням и музыке, потому что именно за этой радостной шумихой ты сюда и пришел, а спокойствие можно найти позже, или тень, если тебе понадобится уединенное место. Мы идем по тропинкам, вдоль которых стоят каменные мифические существа, к барам и столам, где сможем купить себе ужин и немного хереса. Здесь, среди аттракционов и тиров, цирка и цыганского шатра, безмятежности нет и в помине.
Утолив голод, мы находим театр, в котором нас развлекают марионетки и пантомима, а потом снова выходим наружу, к оркестру и площадке, где наконец-то начались настоящие танцы. И если сады впечатляют своей красотой, то именно толпы гуляющих по-настоящему изумляют – яркими нарядами, широкими улыбками, блистательным мастерством в танцах. Такие молодцы, как мы с Билли, без труда находят себе партнерш и кружатся с ними по площадке, хотя я неуклюж и не знаю шагов. Почему-то это вовсе не докучает моей партнерше, напротив, она находит это трогательным и не жалеет времени, чтобы обучить меня, смеясь над моей медлительностью в усвоении техники. Эти дамы одеты ярче и более приветливы, чем другие девушки, которых я встречал в похожих обстоятельствах, но Билли напоминает мне, что вообще-то я еще не бывал в похожих обстоятельствах, и намекает, что это за дамы. Если бы не веселость их манер, они не особенно отличались бы от всех прочих. И я задумываюсь об этом на какое-то время, одновременно наблюдая за окружающим действом и принимая в нем участие, и мне приходит в голову, что никто из нас, собравшихся в этом кругу, не обходится в жизни без того, чтобы чем-нибудь торговать, и зачастую это что-то является частью нас самих. Никто, кроме знати, которой нет нужды работать. И глубоко под всем этим – далекое воспоминание о доме, о мире, где каждый человек работает на благо семьи, и хотя в то время это не имело для меня притягательности, я на мгновение задался вопросом, а не лучше ли было бы жить такой жизнью. У нас не было никакого богатства, достойного упоминания, в отличие от того, что я видел теперь каждый день, и, возможно, это нас умаляло. А возможно, и нет. Как бы я ни наслаждался этим новым миром, здесь достоинство человека измерялось тем, что он мог позволить себе в каждый отдельно взятый день.
Как бы то ни было, мы все заплатили свои кровные шиллинги, чтобы прийти на этот праздник красоты и немного себя порадовать, чтобы на одну ночь испытать полную независимость от кого бы то ни было, и я обнаружил, что счастлив этому, счастлив за каждый пенни, который моя партнерша по танцам уносила домой в результате подобного времяпрепровождения. Билли танцевал бок о бок со мной, подбивая меня снять мою даму. Он обменивался поцелуями со своей, и я не понимал, как к этому относиться. Я был очень возмущен поведением Билли и своим собственным.