Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Мазут перелили в котел. Он заблестел на солнце черным зеркалом.
Я приладил к краю котла медную трубку, изогнутую буквой «Г», второй конец которой уходил в ведро с водой.
— Это зачем? — спросил Мирон Черепанов, который крутился рядом, с интересом наблюдая за процессом.
— Чтоб легкие фракции отводить. То, что испаряется, лучше сконденсировать, чем дышать этим. Нам с вами легкие еще пригодятся.
  
Нагрев пошел. Над котлом поплыло марево. Запах изменился — стал резким и удушливым, с нотками горелой резины.
Раевский стоял рядом с часами и тетрадью. Он был в своей стихии. Для него это была не грязная работа, а эксперимент.
— Температура? — спросил я, макая палочкой и стряхивая каплю на камень. Капля зашипела.
— Градусов сто двадцать, по ощущениям, — прикинул я. Термометра у нас не было, приходилось работать «на глаз» и «на плевок». — Держим так. Пусть лишнее выкипает.
Час. Два.
Массе в котле становилось тесно. Она пузырилась и густела. Мешать становилось все труднее.
— Хватит! — скомандовал я. — Снимайте с огня. Теперь самое главное. Наполнители.
Мы заранее подготовили ингредиенты. Глина — белая, жирная, смолотая в пудру. Зола — чистая, березовая и просеянная через сито для муки. И сажа — жирная, черная копоть, которую мы соскребали с труб всю неделю.
— Глина даст вязкость, — комментировал я, пока Архип сыпал порошок в густую смраду. — Чтобы форму держало.
Масса жадно поглощала белый порошок, становясь серой и грязной.
— Зола, — скомандовал я. — Чтобы не липло к рукам и всему на свете.
Следом полетела сажа.
— А это — крепость. Углерод, братцы, всему голова.
Я мешал уже сам, чувствуя, как весло вязнет. Это больше напоминало замес крутого теста на пряники, только черного и вонючего. Руки гудели. Пот заливал глаза.
— Всё, — выдохнул я, бросая весло. — Остывает.
Мы смотрели, как варево в котле перестает парить и застывает, превращаясь в плотную, матовую субстанцию.
Когда температура упала настолько, что можно было терпеть рукой, я зачерпнул комок. Он был теплым и податливым, как разогретый воск, но гораздо плотнее.
Сжал в кулаке. Разжал. На ладони лежал черный слепок моих пальцев. Четкий, как гипсовая отливка. Я нажал пальцем — вмятина осталась, но края чуть спружинили назад.
— Не липнет, — удивленно сказал Архип, трогая массу.
— Сухо, — подтвердил Раевский, записывая в журнал.
Я оторвал кусок и со всего размаху швырнул его об верстак.
Звук был глухой — шмяк. Комок расплющился в лепешку, но не треснул и не разлетелся брызгами.
— Живучая, зараза, — хмыкнул я.
Взял молоток и ударил по лепешке. Молоток отскочил, едва не дав мне в лоб. На черной поверхности осталась вмятина, которая на глазах начала медленно выправляться.
— Ведьмино тесто, — вдруг сказал Архип.
Я посмотрел на него. Кузнец улыбался — впервые за весь этот каторжный день. В его бороде застряла сажа, на лбу были черные разводы, но глаза смеялись.
— Похоже, — согласился я. — Только печь из него мы будем не пироги, а дорогу в будущее.
Мирон Черепанов, который до этого молча щупал остывающий в котле монолит, поднял голову.
— Андрей Петрович, а может, не ждать серы? Давайте сейчас прям попробуем. На обод накатать. Деревянный.
— Без серы это не резина, Мирон, — покачал я головой. — Это… эрзац. Гумми-заменитель. На жаре поплывет, на морозе треснет. Нет сшивки, понимаешь? Молекулы не держат друг друга.
— Понимаю, — задумчиво кивнул механик. — Но форму-то отработать надо? Набить руку. Понять, как ее, проклятую, на колесо сажать, чтобы ровно было. А то придет сера, а мы будем гадать, с какой стороны к ней подойти.
Я задумался. В словах Мирона был резон. Практика — критерий истины.
— Дело говоришь. Давай так. Возьми старое колесо от телеги, сними железо. Обмотаем пенькой, пропитанной этой дрянью, а сверху накатаем слой потолще. Посмотрим, как ляжет.
Архип отковырнул кусочек массы и начал раскатывать его в пальцах. От тепла рук черная «глина» становилась мягче и пластичнее.
— Глядите, — сказал он. — Она ж как живая. Если где дырка или порез будет — нагрел кусок, прилепил, разгладил — и как новое. Сама залечивается.
Я выхватил у него кусок, смял, разорвал и снова слепил. Шов исчез.
— Точно, — я хлопнул себя по лбу. — Ремонтопригодность! Пока мы не вулканизировали её в камень, она ремонтопригодна. Для прокладок — идеально. Для изоляции крыш. Для заделки щелей в лодках.
Я повернулся к Раевскому.
— Пиши, друг мой, пиши жирными буквами: «Рецепт номер один. Без серы». Назначение: гидроизоляция, прокладки низкого давления, временный ремонт. Для колес не годится, но для хозяйства — вещь незаменимая.
Раевский старательно заскрипел пером, выводя в журнале историческую запись.
Я стоял над котлом с остывающим «ведьминым тестом» и чувствовал странную, дикую радость. Мы сделали это. Из грязи, мусора и золы мы создали материал, которого здесь быть не должно.
Это был еще не Goodyear. Но это уже был Воронов.
— Архип, — сказал я, вытирая черные руки о штаны (всё равно стирать, или сжигать). — Закрывай лавочку. Завтра попробуем накатать это на колесо. А сейчас — всем в баню. И молока. Каждому по кринке, за вредность.
— Молока — это можно, — одобрил кузнец. — А то во рту вкус такой, будто я это тесто жевал.
— Привыкай, Архип. Это вкус прогресса. Он, брат, не всегда шампанским отдает.
Я вышел из цеха на свежий воздух, посмотрел на свои руки. В поры, в линии жизни въелась черная копоть.
— Отмоем, — сказал я сам себе.
И пошел к дому, где горел мой керосиновый свет — чистый и белый.
  
Глава 4
 
В «Лаборатории № 1» уже с утра стоял такой дух, что глаз резало. Химический эксперимент, проводимый там, балансировал на грани гениальности и безумия.
Я стоял у верстака, разматывая моток грубой и волокнистой пеньковой веревки. В двадцать первом веке из такой разве что декорации для лофт-кафе делали. Здесь же это была единственная надежда для моих будущих колес.
— Гляди сюда, Архип, — я отрезал кусок каната ножом. — Сама по себе наша «каша» форму держать не будет. Под нагрузкой она поплывет, как жир на сковородке. Нам нужен скелет. Кости.
Кузнец скептически посмотрел на веревку.
— Веревка вместо кости? Андрей Петрович, так она ж мягкая. Гнется.
— В том и суть. Нам не жесткость нужна, а связь. Чтобы когда колесо на камень наедет, масса не разлезлась в стороны, а сжалась и вернулась обратно. Как мышцы на костях.
Раевский, стоявший рядом с неизменным блокнотом, быстро что-то зарисовывал.
— Армирование, — подсказал я, видя его замешательство в определении процесса.
— Ар-ми-ро-ва-ние, — пробормотал он по слогам, пробуя слово на вкус. — Весьма… инженерно. Но как заставить эту пеньку держаться внутри массы? Она же гладкая, выскользнет.
— А мы ее обманем, — усмехнулся я. — Вон, видишь, котел с жидким мазутом? Кидай туда нарезку. Пусть пропитается, напьется горячей жижи до самой сердцевины. Тогда так прилипнет, что зубами не оторвешь.
Мы принялись за работу. Нарезали веревку на куски разной длины. Длинные — для продольной укладки вдоль обода, короткие — поперек, для связки слоев. Бросали их в чан с разогретым мазутом, где они шипели и пузырились, темнея на глазах.
Мирон тем временем колдовал над формой. Он вытесал её из цельного дубового чурбака. Получилось что-то вроде гигантской бубличницы: глубокий желоб, повторяющий профиль будущего колеса, только с запасом.
— Три пальца толщины хватит? — спросил он, сдувая опилки. — Или жирнее делать?
— Делай с запасом. Она ещё усадку даст, да и стираться будет быстро. Сантиметров пять, не меньше.
  
Началась самая грязная часть марлезонского балета.
Обод — обычное деревянное колесо от телеги, с которого мы безжалостно сбили железную шину — я лично обмотал первым слоем просмоленной веревки. Туго, виток к витку, с натягом. Это была основа. Грунт.