Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Саша Раевский занял стратегическую позицию у косяка, пристроив на согнутом локте свой неизменный журнал. Карандаш в его пальцах завис над чистым листом, готовый задокументировать исторический прорыв или эпичный провал. С улицы сквозь толстые бревна доносились приглушенные ругательства Игната. Унтер разгонял стягивающуюся к цеху толпу рабочих, требуя соблюдать дистанцию и не мешать процессу.
  
Я подошел к блоку цилиндров и положил ладонь на рычажок декомпрессора. Металл обжигал холодом даже через мозоли. Резким движением я повернул задвижку, открывая прямой доступ из камеры сгорания наружу. Теперь внутри не было никакого сопротивления — только пустая труба.
— Сенька, давай пар! — крикнул я в вентиляционную щель, прорубленную в стене.
«Ерофеич» снаружи отозвался утробным шипением, которое быстро переросло в грозный, ритмичный стрекот. Кожаный ремень дернулся, хлопнул по ободу и жадно вгрызся в поверхность шкива. Массивная чугунная болванка дизеля вздрогнула. Инерция какое-то время боролась с тягой, но затем стальной вал нехотя провернулся. Механизм начал набирать скорость медленно, с нарастающим гулом лебедки.
Воющий звук заполнял пространство, вибрируя где-то под ребрами. Чугунный диск превратился в серую, смазанную полосу. Я не отрывал взгляда от толстой меловой отметки на ободе маховика, которая мелькала перед глазами, сливаясь в сплошную кляксу.
Сотня оборотов. Из открытого клапана со свистом вылетал ледяной воздух, сдувая древесную пыль с ближайшего верстака. Двигатель слегка подрагивал на своих дубовых опорах, разгоняя стылое масло по бронзовым вкладышам.
Сто пятьдесят. Двести. Маховик гудел, напоминая раскрученный до предела гигантский волчок. Ритм выровнялся, став хищным и монотонным. Я прикинул в уме соотношение массы к скорости. Пора. Дальше тянуть бессмысленно.
— Компрессия! — рявкнул я, стараясь перекрыть механический рев.
Моя рука с силой ударила по рычагу, наглухо захлопывая декомпрессор. Физический эффект проявился в ту же долю секунды. Огромный маховик будто налетел на невидимую кирпичную стену. Обороты резко просели, диск крутился через силу, преодолевая жесточайшее сопротивление сжимающегося газа.
За стеной взревел «Ерофеич». Паровая машина приняла на себя колоссальную нагрузку, её котел засвистел, продавливая упрямый поршень дизеля всё выше и выше, загоняя воздух в смертельную ловушку. Ремень заскрипел, запахло жженой кожей, но сцепка выдержала.
Эксцентрик на валу провернулся, встретившись с кулачком. Крошечный стальной плунжер насоса, притертый алмазной пылью, совершил свой рабочий ход.
Топливо под давлением в два десятка атмосфер выстрелило через сопло форсунки, вонзаясь в раскаленный от сжатия воздух. Секунда растянулась в бесконечность. Внутри цилиндра грохнул глухой, сотрясающий внутренности удар. Звук оказался таким, словно подвыпивший великан со всей дури саданул кувалдой изнутри по чугунной наковальне.
Я инстинктивно подался назад, впиваясь взглядом в вал. В прошлый раз аналогичный звук возвестил о раннем зажигании, едва не оторвавшем кузнецу руки. Изменилась ли геометрия вихря?
Маховик дернулся. Его не отшвырнуло в обратную сторону. Он поймал инерцию расширяющихся газов и мощным, слитным рывком прорвался вперед. Вал провернулся, жадно заглатывая следующую порцию кислорода, чтобы тут же сжать её снова. Грянул второй удар. Более хлесткий и уверенный.
Горючее нашло идеальный баланс с горячим воздухом. Днище поршня приняло на себя взрывную волну, отправляя её в полезную работу. Раздался третий выстрел, звонкий и сухой.
Бам! Бам! Бам!
Ритмичные, пугающие своей мощью взрывы слились в сплошную канонаду. Мастерская затряслась от фундамента до крыши. Утрамбованный земляной пол завибрировал под сапогами, передавая толчки прямо в кости.
С потолочных балок дождем посыпалась пыль, засохшие опилки и мелкий мусор. На верстаке тревожно задребезжали оставленные ключи. Это была уже не робкая попытка завести механизм. Зверь проснулся и требовал полной свободы.
Я схватил обломок черенка от лопаты, шагнул к бешено крутящимся шкивам и резко сдернул передаточный ремень. Кожаная лента с хлестким шлепком упала на пол, навсегда разрывая пуповину между паровиком и дизелем.
Двигатель не заглох. Он начал набирать ход абсолютно самостоятельно. Кованый шатун летал вверх-вниз, превращая взрывы во вращение. Взглянув в грязное окошко, я увидел выведенную сквозь стену выхлопную трубу. Из неё в серое зимнее небо выстреливали агрессивные, осязаемо плотные кольца сажевого дыма, мгновенно разрывая морозную дымку.
Грохот стоял чудовищный. Утробный, первобытный рык вырывался из раскаленного нутра цилиндра. Гул не имел ничего общего с деликатным шипением паровых машин, к которому все привыкли. Это был голос разрушения, закованного в сталь.
Стены сруба резонировали, усиливая акустический удар. Тонкие стеклышки в рамах бились в истерике, грозя высыпаться наружу стеклянным крошевом. Снаружи раздался характерный металлический лязг и отборный мат — по всей видимости, кто-то из толпы от неожиданности выронил ведро прямо себе на ногу.
Мой восторг продлился ровно пару мгновений. Ритм работы менялся. Триста оборотов. Четыреста. Пятьсот. Сердце мотора колотилось всё быстрее, превращаясь в безумную пулеметную очередь.
Лишившись внешнего сопротивления в виде ремня, маховик раскручивался быстрее с каждым тактом. Наш экспериментальный плунжер продолжал впрыскивать полные порции солярки, не встречая препятствий. Механизм управления топливом отсутствовал. Двигатель уходил в разнос. Еще пара десятков секунд этой вакханалии, и центробежная сила разорвет чугунный диск на сотню смертоносных осколков, изрешетив всех присутствующих.
— Обороты! — истошно заорал Мирон, перекрывая механический вой. Его лицо побелело, глаза расширились от ужаса понимания ситуации. Парень дернулся к баку, пытаясь перекрыть подачу горючего.
Ждать момента, пока солярка выработается из трубок, было смерти подобно. Я сорвал с плеч свою стеганую фуфайку. Меня обдало холодом, но адреналин заглушил любые физические ощущения. В два прыжка я оказался у впускного коллектора.
Швырнув плотную ткань прямо на отверстие воздухозаборника, я навалился на неё всем весом. Воздушная тяга поражала воображение — коллектор с жадностью втянул фуфайку в себя, пытаясь проглотить её целиком. Мои ладони прочувствовали сумасшедший вакуум. Мотор давился, не получая живительного кислорода. Из выхлопа вылетело облако сизого недогоревшего дыма. Раздался сиплый кашель, и обороты начали стремительно падать.
Пулеметный стук сменился редкими, хрипящими толчками. Маховик начал терять свою убийственную скорость. Черная массивная глыба замедлялась, подчиняясь элементарным законам трения.
Вал сделал самый последний, ленивый полуоборот. Поршень дошел до верхней точки, не смог её преодолеть и остановился, слегка качнувшись назад. Наступила абсолютная тишина. Глубокая пустота залила мастерскую. Давили на уши лишь микроскопические щелчки остывающего металла да сиплое, прерывистое дыхание шести человек, застывших по углам цеха.
Один удар сердца. Второй. Третий. Нервное напряжение лопалось, как перетянутая струна.
Мастерская взорвалась нечеловеческими криками. Архип выбросил вверх свои пудовые кулаки и издал первобытный рев, окончательно заложивший мне уши.
Мирон кинулся к отцу. Механик вцепился в плечи Ефима и начал неистово трясти старика, смеясь безумным, срывающимся смехом. Пожилой мастер только улыбался в усы, крепко стиснув зубами черенок трубки. Аня стояла на том же месте. Она плотно прижала ладони к лицу. Плечи её дрожали, а по щекам текли безостановочные слезы облегчения.
  
Я не кричал и не прыгал. Упершись руками в край верстака, я перевел взгляд на агрегат.
От цилиндра поднимались тонкие струйки сизого дымка. Воздух над массивной головкой дрожал и переливался, создавая эффект марева в пустыне. Он пах жженой нефтью, успехом и будущим.
— Здравствуй, Зверь, — произнес я полушепотом, вглядываясь в горячие, темные грани металла. — Я обещал, что сделаю тебя. И сделал.