Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7
Они работали.
Обычно груженая телега в такой снег — липкий, первый, самый коварный — начинает резать колею. Колеса проваливаются до земли, наматывают грязь, лошади встают в мыле через версту. Но резина держала. Широкие «лапти» приминали снег, создавая плотную подушку. Прицеп шел мягко, лишь слегка покачиваясь на ухабах.
Фома сидел рядом со мной на месте пассажира. Старовер смотрел в окно, щурясь на мелькающие ели.
— Снег добрый, — сказал он, помолчав. — Сразу лег. Значит, земля не промерзнет глубоко, под шубой будет дышать.
— Нам бы, Фома, чтоб она вообще не мерзла. Тепляки как?
— Стоят. Гришка с Васькой топят. Я пару дней назад там был — жара как в бане. Нефть так и течет, только успевай черпать.
— Вот и отлично. Пусть молодежь посмотрит. А то они золото видели, а откуда деньги на это золото берутся — нет.
До тепляков мы добрались без приключений.
Картина, открывшаяся нам на поляне, была сюрреалистичной даже для меня.
Представьте: глухая, заснеженная тайга. Белое безмолвие. И посреди этого безмолвия стоят три приземистых сруба, из труб которых валит густой, черный дым. Вокруг срубов снег стаял до черной земли, образовав проталины радиусом метров в пять.
Пахло здесь не хвоей и не морозом. Пахло сырой нефтью и гарью. Запахом цивилизации.
— Приехали! — крикнул я, глуша мотор. — Выгружайся!
Парни посыпались с платформы, разминая затекшие ноги, хлопая друг друга по спинам, чтобы согреться.
— Ну и дух! — сморщился Степа. — Как в аду.
— Привыкай, — хлопнул его по плечу Ермолай. — Деньги не пахнут. А если и пахнут, то именно так.
Нас встретили Гришка и Васька. Местные «черти», как я их про себя называл. Чумазые до черноты, пропитанные нефтью настолько, что, казалось, чиркни спичкой рядом — и вспыхнут факелом.
— Андрей Петрович! — Гришка оскалился в белозубой улыбке. — А мы уж думали, занесло вас!
— Дорогу пробили, теперь не занесет. Принимайте пополнение. Учить будете.
Мы зашли в первый тепляк.
Удар тепла был физически ощутимым. После морозного воздуха внутри казалось, что попал в тропики. Печь работала так, как мы и хотели.
В центре сруба, в углублении, чернела маслянистая лужа. Нефть. Она медленно и лениво вытекала из земли, пузырилась, живя своей жизнью.
— Смотрите, — сказал я, обводя рукой помещение. — На улице минус десять. Земля звенит. А здесь?
Я подошел к приямку, зачерпнул ведерком жижу. Она плеснулась легко, без загустения.
— Жидкая, — констатировал Ермолай. — Как летом.
— Именно. Вот в чем фокус, парни. Зима для старателя — смерть. Всё встает. Вода леденеет, грунт камень. А мы — работаем.
Фома вышел вперед.
— Летом тут гнус, — сказал он веско. — Мошка жрет так, что глаз не открыть. Жара, пот да грозы. А зимой — благодать. Топи печь, сиди в тепле, черпай. Природа спит, не мешает.
Он взял черпак на длинной ручке.
— Глядите. Черпать надо не со дна, там вода и грязь. А сверху, сливки снимать. Аккуратно.
Следующие три часа были посвящены практике. Я раздал парням свои памятки — «Регламент работы нефтяного тепляка», которые Степан переписал своим бисерным почерком и даже заламинировал в слюду, чтобы мазутными пальцами не заляпали сразу.
— Читать умеем? — спросил я строго.
— Умеем, Андрей Петрович.
— Тогда запоминайте. Температура в печи. Уровень в приямке. Как бочку заливать, чтобы не перелить и воздух выпустить. Всё написано. Шаг влево, шаг вправо — штраф.
Парни разбились на пары. Кто-то встал к печам, подкидывая дрова. Кто-то взял черпаки. Работа была грязной и монотонной, но необходимой. Они должны были понять: нефть — это не волшебство, это труд. Тяжелый и черный труд.
К вечеру мы набились в избушку смотрителей. Теснота страшная, дышать нечем, но зато тепло. На столе горела наша керосиновая лампа, создавая уютный круг света.
Я развернул на столе карту. Ту самую, что рисовал по памяти.
Бумага была желтоватой. Линии рек я наводил углем, горы штриховал.
— Садитесь ближе, — сказал я. — Ермолай, Степа. Смотрите.
Ермолай склонился над столом. Его палец с обломанным ногтем пополз по изгибам нарисованной реки.
— Это что, Андрей Петрович?
— Это Алтай. Река Чарыш. Вот тут — Песчаная. А здесь — Ануй.
Ермолай поднял на меня глаза. В них читалось немое изумление.
— Откуда вы знаете? Вы же говорили, что не бывали там.
Я выдержал его взгляд. Врать своим людям — последнее дело, но всей правды им знать не положено. Психика не выдержит.
— Документы, Ермолай. Архивы. В Петербурге сидят умные люди, которые еще при Екатерине экспедиции посылали. Отчеты писали. Пылятся они в папках, никто их не читает. А я читал.
— И что там? Золото?
— Золото. Рассыпное, богатое. Лежит в руслах, ждет. Но взять его будет непросто.
Я обвел кружком район устья Ануя.
— Там земли такие, что чужих не любят. Беглые каторжники по лесам шастают. Законы тайги там жестче, чем здесь.
Я посмотрел на парней. В полумраке избушки их лица казались старше.
— Вас будет двенадцать. Ермолай — старший. Ты, брат, у нас нюх имеешь. Тебе решать, где шурф бить.
Ермолай кивнул, принимая ответственность.
— Дальше. Двое — на шлюза. Двое — бутары строить. Раевский вас научил, как угол выставить, как уловители стелить. Один — на рацию.
— На какую рацию? — не понял Степа.
— На ту, которую мы с собой дадим. Ящик такой, с проводами. Саша покажет. Будете морзянкой стучать друг другу. Связь — это жизнь.
В углу зашуршали. Это Васька подкинул дров в печурку. Огонь загудел веселее.
— Андрей Петрович, — тихо спросил Ермолай. — А если… ну, если нас там прижмут? Власти или лихие люди? У нас только берданки будут?
Я помолчал.
— У вас будет мандат от Николая. Это бумага сильная. Но бумага пулю не остановит. С вами будет армия. Не много, но Великий Князь выделит.
Я наклонился вперед, глядя им в глаза.
— Запомните. Вы идете не грабить. Вы идете работать. Но своё отдавать нельзя. Если полезут — бейте. А служивые помогут. Мы не душегубы, но и не терпилы.
Напряжение в избушке стало почти осязаемым. Парни переглядывались. Это была уже не игра в «зарницу», не практика на полигоне. Это был билет во взрослую и опасную жизнь.
— Страшно? — спросил я.
— Страшно, — честно ответил Ермолай.
— И правильно. Дурак тот, кто не боится. Страх бережет. Но паниковать нельзя. Вы — команда. Вы — костяк. Там, на Алтае, не будет ни меня, ни Игната с шашкой. Но вы будете с вояками. И вы справитесь. Я верю.
— Не подведем, Андрей Петрович, — твердо сказал Ермолай.
Мы сидели еще долго. Обсуждали детали: сколько муки брать, какие инструменты, как шурфы крепить в осыпях. Я слушал их вопросы — толковые, по делу — и понимал: школа не прошла даром. Они уже полноценные инженеры и геологи. Пусть самоучки, но с практикой, которой нет ни в одном горном институте.
Утром, когда мы собирались обратно, Фома подошел ко мне у «Ерофеича».
— Добро тут, Андрей Петрович, — кивнул он на дымящие тепляки. — Работа идет. Дров на два месяца напасено. Нефти в накопителе — бочек тридцать уже плещется. Куда девать-то будем?
— Вывезем, — пообещал я. — Бочки едут.
— С бочками беда. Те деревянные, что были — рассохлись, текут. Глина не держит.
— Железные едут, Фома. С Невьянска. Клепаные.
Фома уважительно покачал головой.
— Железо на жижу переводить… Богато живете.
— Это не жижа, Фома. Это кровь нашей новой жизни.
Обратный путь дался легче. Прицеп шел послушно. Я время от времени поглядывал в зеркало заднего вида (кусок полированной стали, прикрученный проволокой к стойке). Широкие колеса оставляли на снегу ровный и четкий след. Не проваливались, не рыли.
Резина держала. Технология работала.
Когда мы въехали на двор прииска, уже стемнело. Но жизнь здесь не замирала.
В литейке полыхали сполохи, стучал молот. Из трубы Аниной «лаборатории» тянуло характерным запахом серы.