Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— Я знаю, Мирон. Станки свое дело сделали, теперь очередь за руками.
Я достал мешочек.
— Что это? — Мирон с любопытством сунул нос в замшу. — Порох?
— Лучше. Алмазная пыль.
Глаза механика округлились.
— Алмазная? Да вы шутите… Это ж сколько она стоит?
— Дорого. Но дешевле, чем неработающий двигатель. Смотри.
Я взял каплю густого масла, капнул на стеклышко. Подцепил кончиком ножа немного серого порошка, смешал. Получилась грязноватая паста.
  
— Мажь плунжер. Тонко и равномерно. Потом вставляй.
Мирон послушно выполнил. Плунжер вошел в гильзу с противным хрустом, словно песком по стеклу. Механика передернуло.
— Сердце кровью обливается, Андрей Петрович. Мы ж зеркало испортим.
— Мы его создадим, Мирон. Крути и вращай.
Он начал вращать плунжер. Скрип стоял такой, что у меня заныли зубы. Алмаз вгрызался в закаленную сталь, снимая микроскопические стружки, выравнивая неровности, которые не видел глаз, но топливо чувствовало.
— Вверх-вниз. И крути. Вверх-вниз. И крути.
Мирон вошел в ритм. Скрип сменился шелестом. Паста темнела, насыщаясь металлом.
— Чувствуешь? — спросил я через десять минут.
— Легче пошло, — кивнул он, вытирая пот со лба. — Притирается.
— Вынимай, мой керосином, мажь новую порцию. И снова.
Это была каторга. Настоящая, изматывающая и монотонная каторга. Мирон стоял у верстака час за часом. Его движения стали автоматическими: вставить, повернуть, потянуть на себя, толкнуть, повернуть. Вставить, повернуть…
К обеду его руки начали заметно дрожать. Пальцы побелели от напряжения.
— Дай сменю, — сказал я, отодвигая его.
Встал на его место. Взялся за скользкий от масла хвостовик плунжера. Металл был теплым от трения.
Движение за движением. Мыслям не за что зацепиться. Только ощущение сопротивления материала. Сначала оно грубое, рывками. Потом становится вязким, тягучим. Чем тоньше слой металла мы снимаем, тем плотнее садятся детали друг к другу.
Через два часа у меня заломило спину. Шея затекла так, что поворачивать голову приходилось всем корпусом.
— Ефим! — крикнул я старшему Черепанову, который возился с отливкой картера в углу. — Иди сюда. Вахта.
Мы работали в три смены. Один тер, двое отдыхали, курили, пили чай, разминали пальцы, и снова к верстаку. Солнце за окном клонилось к закату, тени в цеху удлинялись, а скрежет алмаза о сталь не прекращался ни на минуту.
Наступил вечер. Мы промыли детали в чистом керосине и вытерли ветошью.
Мирон вставил плунжер. Он вошел плотнее, уже без того предательского стука. Но когда механик перевернул гильзу, плунжер со звоном выпал на подставленную ладонь.
— Рано, — констатировал Ефим, качая головой. — Воздух пропускает. Солярку не удержит.
— Значит, завтра продолжим, — сказал я, убирая мешочек. — Это война на измор. Кто кого. Или мы железо, или железо нас.
Второй день превратился в день сурка. Скрип, запах масла, ломота в суставах. Мы молчали. Говорить было не о чем. Все слова были сказаны, оставалось только действие.
Мирон, обычно веселый и разговорчивый, стал похож на угрюмого робота. Он двигался экономно, берег силы. Ефим кряхтел, но тер с упорством старого вола, тянущего плуг по целине. Я старался не думать о том, сколько стоит каждая щепотка серого порошка, которую мы смывали в отработку вместе с металлической грязью.
К вечеру второго дня прогресс был заметен. Плунжер входил в гильзу с легким сопротивлением, словно проталкивал перед собой уплотненный воздух. Но все равно падал под своим весом слишком быстро.
— Не то, — пробормотал я, разглядывая матовую поверхность металла. — Еще не зеркало.
На утро третьего дня Мирон пришел в цех раньше всех. Вид у него был жутковатый — глаза красные, воспаленные, под ними темные круги. Видимо, не спал всю ночь, прокручивал в голове процесс.
— Андрей Петрович, — хрипло сказал он, едва я переступил порог. — Я тут думал… пока потолок разглядывал. Мы не туда идем. Паста грубая. Мы царапаем, а надо гладить.
Он взял щепотку порошка и растер её между пальцами.
— Чувствуете? Зерно. Оно режет. Нам нужно тоньше. Самую пыль взять. И давить сильнее. Чтобы плунжер входил туго, как пробка в бутылку.
— Рискуем заклинить, — возразил Ефим. — Прихватит — не выдерешь.
— Не прихватит, если с маслом. Рискнем, Андрей Петрович? Хуже уже не будет, всё равно пока решето.
Я кивнул.
— Давай, Мирон. Твое чутье еще ни разу не подводило.
Мы просеяли остатки алмазной пыли через шелк. Взяли самую мелкую, летучую фракцию, которая оседала в воздухе серым туманом. Смешали с веретенным маслом.
Теперь работа изменилась. Не было хруста. Было лишь мягкое, плотное сопротивление. Плунжер приходилось вдавливать с усилием, проворачивать, преодолевая вязкость масла и металла. Мышцы горели огнем.
К обеду пальцы у меня свело судорогой. Я не мог разогнуть кисть, она застыла в форме краба, сжимающего невидимый цилиндр. Массаж помогал слабо.
— Мирон, смени, — прошипел я сквозь зубы.
Четвертый день начался с тишины. Мы боялись сглазить.
Около полудня Мирон, закончив очередной цикл, тщательно промыл детали. Продул их сухим воздухом. Капнул чистого масла на плунжер.
Он поднес плунжер к гильзе. Вставил кончик. Надавил.
Металл вошел в металл мягко, как в масло.
Мирон поднял гильзу вертикально. Отпустил плунжер.
Мы затаили дыхание.
Плунжер не упал. Он начал опускаться. Медленно и величественно. Словно во сне или в невесомости. Миллиметр за миллиметром, плавно скользя вниз под собственным весом, не встречая препятствий, но и не пропуская воздух.
Это было завораживающее зрелище. Совершенство геометрии, воплощенное в стали.
— Есть, — выдохнул Ефим. — Держит.
— Проверим, — сказал я, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле.
Я схватил со стола наш самодельный стенд — рычажный пресс, переделанный под проверку форсунок. Вкрутил гильзу. Вставил плунжер. Залил солярку в приемник.
На выходе прикрутил форсунку — простую, с одной дыркой, которую мы сверлили самым тонким сверлом, какое только нашли, а потом обжимали.
— Ну, с Богом.
Я налег на рычаг. Резко, всем весом.
Удар!
Воздух в цеху рассек резкий, свистящий звук.
Из носика форсунки вырвалась не струя и не капли. Вырвался туман. Облако мельчайшей топливной пыли, которое пробило стоявший в полуметре лист бересты насквозь, оставив в нем ровную, аккуратную дырочку, словно прожженную иглой.
Давление было чудовищным. Никаких утечек по плунжеру. Никаких мокрых пятен на гильзе. Топливо не смогло найти путь назад, между стенками пары, и было вынуждено с дикой скоростью протискиваться через сопло форсунки, разбиваясь в пыль.
— Работает… — прошептал я, глядя на отверстие в бересте. — Тут давление атмосфер за двадцать точно.
Мирон сполз по верстаку на пол. Он сидел, прислонившись спиной к ножке стола, и смотрел на свои руки.
Ладони у него были красные и воспаленные. Кожа на подушечках пальцев стерлась практически до мяса, блестела сукровицей. Он сжал и разжал кулак, морщась от боли, но на лице его блуждала счастливая, шальная улыбка.
— Четыре дня, Андрей Петрович… — прохрипел он. — Четыре дня мы её мучили.
— Это она нас мучила, Мирон, — я опустился рядом с ним, чувствуя, как адреналин отпускает, уступая место усталости. — Но мы её победили.
— В Англии, говорят, станки такие, что сами все делают… — мечтательно произнес Ефим, разглядывая пробитую бересту. — А мы тут на коленке…
— Вот именно, Ефим, — я хлопнул его по плечу. — У англичан есть станки и время. У них есть инженеры в белых перчатках. А у нас — только наше упрямство и алмазы. И вы, Черепановы.
  
Я посмотрел на них — сначала на отца, потом на сына.
— Вы сейчас стоите десяти их станков. Никакой немец, никакой англичанин не сделал бы это руками. А вы сделали.
Дверь скрипнула. Вошел Раевский. Он увидел нас, сидящих на полу, увидел лужу солярки и пробитую бересту. Всё понял без слов.