Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— Горько! — подхватила площадь. — Ура!
Я посмотрел на Аню.
— Ну что, госпожа Воронова? — усмехнулся я. — Народ требует зрелищ.
— Так дай им зрелищ, господин Воронов, — рассмеялась она, откидывая фату назад.
И я поцеловал ее. Прямо там, на паперти, под улюлюканье толпы, под звон колоколов и сияние уральского солнца. Как целует мужчина, который точно знает: это — моё. И я никому её не отдам.
  
* * *
Фуршет «для своих» мы устроили прямо во дворе дома Степана. Никаких лакеев, никакого хрусталя и прочей мишуры, от которой сводит скулы. Столы сдвинули буквой «П», накрыли простыми льняными скатертями, которые Степан где-то раздобыл по случаю.
Запах стоял умопомрачительный. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и дымком. На вертелах, сооруженных Архипом специально для этого дня, румянились бараньи ноги. Игнат лично следил за процессом, периодически поливая мясо каким-то хитрым маринадом из трав и брусники.
— Ну, Андрей Петрович, — прогудел он, отрезая здоровенный кусок и протягивая мне на ноже. — Пробуйте. Если жестко — скажите, я этого барана на том свете достану и пережарю.
Я принял мясо руками, обжигаясь, откусил. Сок брызнул на подбородок. Мягко, пряно и с дымком. Идеально.
— Живи пока, Игнат. Баран реабилитирован посмертно.
Вокруг царило то самое веселье, которого мне так не хватало в последние дни. Истинное и не наигранное.
Герр Штольц, уже изрядно раскрасневшийся после третьей чарки нашей фирменной настойки на кедровых орехах, что-то жарко доказывал отцу Пимену. Священник, который приехал в город по случаю нашего венчания, слушал, благодушно оглаживая бороду, и только посмеивался в усы.
— Нет, батюшка, вы послушайте! — горячился немец, размахивая вилкой с насаженным на нее маринованным грибом. — Стекло — это не просто песок! Это музыка застывшая! А с лампами герра Воронова это будет симфония света! Мы осветим даже ад, если там найдется керосин!
— В аду, Карл Иванович, смола кипит, а не керосин, — резонно заметил Пимен. — Но за свет — это благое дело.
Аня сидела во главе стола, рядом со мной. Она скинула фату, и теперь ветер трепал выбившиеся из прически пряди. Щеки у нее горели, глаза блестели. Она смеялась над шуткой Игната, который в лицах показывал, как первый раз увидел паровую машину.
— И стоит эта махина, пыхтит, как самовар у купчихи, — басил унтер, разводя ручищи. — А я думаю: ну всё, сейчас рванет, и полетим мы к ангелам верхом на котле. А Андрей Петрович подходит, пинает колесо и говорит: «Нормально, Игнат, железо доброе, выдержит».
— И ведь выдержало! — вставил Степан, чокаясь с Игнатом. — Андрей Петрович слово знает. Механическое.
Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это была моя семья. Не по крови, а по духу. Люди, с которыми я ел из одного котла, с которыми строил, ломал и снова строил.
Ко мне подошел Степан. Вид у него был слегка помятый, сюртук слегка сбился, но глаза сияли торжеством.
— Андрей Петрович, — шепнул он, наклоняясь к моему уху. — Демьян докладывает: у Дворянского собрания уже экипажи в три ряда. Весь цвет губернии собрался. Ждут-с.
Я вздохнул, ставя кружку с квасом на стол.
— Ждут — значит, пора ехать. Негоже заставлять «сливки общества» киснуть в ожидании.
— Пора, — согласилась Аня, поднимаясь. — Игнат, сворачивай полевую кухню. Нам предстоит бой на паркете.
Игнат козырнул шампуром.
— Есть сворачивать! Казакам приказ дан — охранять периметр. Ни одна крыса не проскочит.
* * *
Зал Дворянского собрания встретил нас гулом, запахом дорогих духов и блеском сотен свечей. Люстры сияли так, что больно было глазам.
На входе стоял тот самый сухой старичок-церемониймейстер. Увидев нас, он стукнул жезлом об пол и провозгласил так, словно объявлял выход императорской четы:
— Господин Андрей Петрович Воронов с супругой, урожденной княжной Анной Сергеевной Демидовой!
Гул стих мгновенно. Сотни глаз уставились на нас. Оценивали и взвешивали. Искали изъяны.
Я почувствовал, как рука Ани на моем локте чуть напряглась. Я накрыл ее пальцы своей ладонью и легонько сжал.
«Спокойно, Макаренко. Мы в тельняшках».
Мы двинулись вперед.
Навстречу вышел Павел Николаевич Демидов. Он был великолепен во фраке, с орденской лентой через плечо. Вид у него был такой, словно он лично выиграл битву при Аустерлице и теперь принимает капитуляцию французов.
— Дорогая племянница! — он распростер объятия. — Андрей Петрович! Рад, бесконечно рад! Позвольте поздравить вас от имени всей семьи!
Он поцеловал руку Ане, мне крепко пожал ладонь. Рукопожатие было крепким.
— Теперь, Андрей Петрович, вы часть семьи, — произнес он тихо, так, чтобы слышали только мы. — А тут, — он обвел взглядом гостей, — весь город собрался. Не ударьте в грязь лицом.
— У меня отличные сапоги, Павел Николаевич, — улыбнулся я самой радушной улыбкой. — Грязь к ним не липнет. А если и липнет, то только золотая.
Демидов чуть дернул щекой, но улыбку сохранил.
— Оценил, — хмыкнул он. — Прошу. Губернатор жаждет вас видеть.
Есин стоял в центре круга чиновников, сияя, как тот самый самовар. Увидев нас, он шагнул навстречу, раскинув руки.
— А вот и виновники торжества! Андрей Петрович, Анна Сергеевна! Блестяще! Просто блестяще!
Вокруг нас тут же образовался вакуум. Вернее, не вакуум, а плотное кольцо любопытствующих. Дамы обмахивались веерами, стреляя глазами в сторону Аниного платья. Я слышал шепотки: «Дюбуа… точно Дюбуа… боже, какие кружева… а он ничего, держится… говорят, миллионщик?».
Ко мне протиснулся какой-то толстяк с бакенбардами, похожий на сытого моржа.
— Иван Кузьмич Солодовников, купец первой гильдии, — представился он, пыхтя. — Наслышан, наслышан о ваших успехах, Андрей Петрович! Говорят, вы какую-то мазь изобрели, что телеги сами едут? Не поделитесь секретом?
— Секрет прост, Иван Кузьмич, — ответил я, принимая бокал с шампанским от лакея. — Немного серы, немного нефти и очень много терпения.
— Нефти? — поморщился купец. — Фи, вонючая жижа. Мой приказчик пробовал ей колеса мазать — лошади чихают.
— А вы попробуйте её не мазать, а жечь, — вклинился в разговор Есин. — Андрей Петрович мне тут лампу подарил… Скажу я вам, господа, это нечто! Светло, как днем!
— Неужто? — удивилась дама в лиловом, с моноклем на длинной ручке. — И не коптит?
— Ни капли! — заверил губернатор. — Воронов обещал к зиме город осветить.
Я мысленно поблагодарил Есина. Лучшей рекламы и придумать было нельзя. Теперь каждый в этом зале будет знать, что свет — это Воронов.
Заиграла музыка. Скрипки взвыли, виолончели загудели.
— Полонез! — объявил церемониймейстер.
Павел Николаевич галантно предложил руку Ане.
— Позвольте, племянница, открыть бал с вами. На правах, так сказать, старшего в роду.
Аня бросила на меня быстрый взгляд. Я кивнул.
— Конечно, дядя.
Они вышли в центр зала. Я остался стоять, наблюдая.
Демидов вел уверенно, с той врожденной грацией аристократа, которую не пропьешь и не купишь. Аня плыла рядом, и я поймал себя на мысли, что она выглядит здесь, среди золота и бархата, абсолютно органично. Это была ее среда.
Но когда она проходила мимо меня, сделав круг, она подмигнула. Едва заметно, одними ресницами.
И я понял: среда-то ее, но сердце — мое.
После полонеза объявили вальс.
Теперь был мой выход.
Я подошел к Ане. Она стояла, чуть зарумянившись, и обмахивалась веером.
— Мадам Воронова, — я поклонился, стараясь, чтобы спина оставалась прямой, как лом. — Окажите честь?
  
— Рискуете, месье, — шепнула она, подавая руку. — Я же обещала вести.
— Веди. Только не наступи мне на ногу, это новые сапоги.
Аня засмеялась и мы закружились.
Надо отдать должное Степану — он гонял меня по гостиной два вечера подряд, заставляя вальсировать со стулом. С Аней было проще. Она была легкой, послушной и понимала каждое мое движение.