Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Мир жил своей жизнью. Простой и понятной.
Я смотрел в потолок.
Странно.
Моя первая жизнь закончилась рывком, болью, хрустом костей и горячим зловонным дыханием зверя в лицо. Темнота, холод и конец. Я умер там, на Полярном Урале, в двадцать первом веке. Фельдшер Андрей, водитель вездехода, обычный мужик без особых амбиций.
Вторая жизнь началась с удара о мерзлую землю, с одиночества в тайге, с отчаяния и злости. Я выгрызал себе место под этим чужим солнцем. Строил, ломал, убивал и договаривался. Я был один против всего мира.
  
И вот теперь…
Завтра я зайду в храм. Рядом встанет женщина, которая знает про меня всё. Она знает, что я пришел из ниоткуда. Знает, что я иногда бормочу во сне на непонятном языке про дизели и карбюраторы. Знает, что мои руки по локоть в мазуте и крови.
И она все равно идет со мной.
Это было сильнее любого страха.
Завтра начнется жизнь третья. Семейная. Жизнь, где больше нельзя быть одиночкой. Где каждое решение делится на двоих.
Я закрыл глаза. В голове перестали крутиться мысли. Осталось только спокойное и ровное чувство уверенности.
Я знал, что завтра всё будет хорошо. Просто знал. Как знаешь, что после ночи наступит рассвет.
Сон пришел мгновенно. Без сновидений, глубокий и темный, как вода в лесном озере.
* * *
Утро встретило меня звонкой тишиной. Не той, что давит на уши в пустой шахте, а хрустальной, осенней, когда воздух можно резать ножом.
Я проснулся раньше будильника Степана. Лежал, глядя в высокий лепной потолок, и пытался осознать, что сегодня — тот самый день. День, когда Андрей Воронов официально станет частью дворянской элиты Российской Империи.
Встал, подошел к окну. Екатеринбург еще спал. Улицы были пусты, лишь редкий дворник лениво мел пожухлую листву. Небо было высоким, бледно-голубым, без единого облачка — природа решила сделать нам подарок. Идеальная уральская осень.
Внизу скрипнула дверь. Это Степан. Я слышал, как он тихонько командует на кухне, стараясь не греметь посудой.
Через полчаса ворвался Игнат.
— Подъем, Андрей Петрович! — гаркнул он с порога, сияя, как начищенный пятак. — Баня готова. Жар такой, что черти бы позавидовали.
— Иду, Игнат. Не шуми ты так, всех чертей разбудишь.
Баня была не просто готова — она была раскалена. Игнат знал толк в паре. Я хлестал себя веником с каким-то остервенелым наслаждением, выгоняя из пор не просто грязь, а въевшийся за месяцы запах мазута, сырой нефти и таежного костра. Мне хотелось содрать с себя старую шкуру, как змее, чтобы влезть в новую жизнь чистым.
Мылся я долго. Скоблил руки пемзой, пытаясь отчистить черные ободки под ногтями.
— Андрей Петрович, вы там не упарились? — голос Степана из предбанника звучал тревожно. — Цирюльник пришел. Француз! Говорит, у него график.
Я вылил на себя ушат ледяной воды, фыркнул, чувствуя, как кожа горит и дымится на холоде, и вышел.
После цирюльника я зашел в комнату, где меня ждала пытка. На стуле, аккуратно разложенный, лежал мой приговор: белоснежная рубашка с крахмальным воротничком-стойкой, жилет, шейный платок и фрак. Новый, с иголочки, сшитый по меркам лучшим портным города. А рядом — сапоги. Не мои привычные, растоптанные «вездеходы», а узкие, из тонкой кожи, надраенные так, что в них можно было бриться.
— Одевайтесь, сударь, — Степан суетился вокруг, как наседка. — И ради бога, не помните манишку.
Одевание заняло добрых сорок минут. Я чувствовал себя рыцарем, которого заковывают в латы перед турниром. Воротник врезался в шею, фрак сковывал движения, заставляя держать спину неестественно прямо.
— Ну как? — спросил я, поворачиваясь к зеркалу.
Степан придирчиво оглядел меня, поправил складку на плече и удовлетворенно кивнул.
— Сойдёт, Андрей Петрович. Хоть на человека стали похожи. Только не сутультесь. Вы же не мешок с углем тащите, а фамильную честь.
Я посмотрел на отражение. Из зеркала на меня глядел незнакомец. Гладко выбритый, с аккуратной стрижкой, в дорогом костюме. Взгляд только остался прежним — цепким и немного усталым. Взгляд человека, который знает, почем фунт лиха.
— Красавец, — басом подтвердил Игнат, появляясь в дверях.
На нем был парадный мундир. Старый, потертый на локтях, но вычищенный до идеала. На груди тускло поблескивали Георгиевские кресты — свидетели его прошлой жизни. Игнат выпрямился, и я увидел в нем не своего охранника, а того бравого унтер-офицера, которым он был когда-то.
— Готовы, ваше благородие? — спросил он официально.
— Готов, Игнат.
Мы вышли во двор.
Там нас ждал сюрприз.
У ворот выстроились казаки Савельева. Десять человек, в парадных черкесках, с газырями и при шашках. Кони вычищены, сбруя блестит. Увидев меня, они разом взяли «на караул».
— Есаул Савельев! — рявкнул я, пытаясь скрыть ком в горле. — Это что за самодеятельность?
Ефим Григорьевич усмехнулся в усы, не теряя строевой выправки.
— Никакой самодеятельности, Андрей Петрович. Командира женим. Негоже вам, как купчишке какому, в одиночку ехать. Эскорт положен. По статусу.
Я махнул рукой. Черт с вами. Пусть будет эскорт.
Коляска, присланная Демидовым, была открытой, лакированной, запряженной четверкой гнедых. Кучер в ливрее смотрел на моих казаков с опаской, но, увидев меня, почтительно снял шляпу.
— Трогай.
Мы покатили по Екатеринбургу. Копыта цокали по брусчатке, казаки рысью шли по бокам, создавая живой коридор.
Город знал. Новость о свадьбе «того самого Воронова» и племянницы Демидова разлетелась быстрее, чем мои галоши. На улицах стояли люди. Мещане, приказчики, простые работяги. Кто-то махал рукой, кто-то снимал шапку.
— Гляди-ка, Андрей Петрович, — шепнул сидящий напротив Степан. — А ведь любят тебя, узнают. Не как барина, а как своего.
— Не сглазь, — буркнул я, чувствуя, как деревенеют скулы от необходимости держать лицо.
Екатерининский собор вырос впереди белой громадой. Площадь перед ним была забита народом. Полицмейстер со своими людьми пытался удержать толпу, но, увидев моих казаков, с облегчением отступил. Савельев и его ребята ловко оттеснили зевак, освобождая проход к паперти.
Коляска остановилась. Я вышел. Ноги были ватными, словно я только что пробежал марафон в полной выкладке.
На паперти стоял отец Серафим. В золотом облачении, с крестом в руке, он смотрел на меня поверх толпы спокойным, мудрым взглядом.
— С Богом, Андрей Петрович, — одними губами произнес Игнат, вставая за моим левым плечом.
Я поднялся по ступеням.
Внутри собора пахло ладаном и горячим воском. Сотни свечей дрожали в полумраке, отражаясь в позолоте иконостаса.
Народ. Господи, сколько же здесь было народу.
В первых рядах, на почетных местах, стояла вся элита города. Губернатор Есин в парадном мундире, рядом его супруга. Чуть поодаль — Павел Николаевич Демидов, прямой, как жердь, с нечитаемым выражением лица. Купцы, заводчики, чиновники горного ведомства.
Я увидел герра Штольца. Старый немец сиял, как начищенный самовар, и незаметно показал мне большой палец.
Я прошел к алтарю. Встал на отведенное место.
Сердце колотилось где-то в горле, ударяя в виски тупым набатом. Тук-тук-тук. Громче, чем молот Архипа.
Двери собора распахнулись. В проем хлынул яркий солнечный свет, на мгновение ослепив присутствующих.
Гул толпы стих. Стало слышно, как трещит свеча в паникадиле.
В полосе света появилась фигура. Белая, воздушная и нереальная.
Аня.
Она шла медленно, опираясь на руку дяди. Платье от мадам Дюбуа струилось, шуршало, переливалось, словно живое. Кружева, шелк, длинная фата… Но я не видел платья.
  
Я видел только её глаза.
Огромные, темные, испуганные и решительные одновременно. Она искала меня взглядом. И когда нашла, её лицо, до этого бледное и напряженное, вдруг осветилось едва заметной улыбкой.
«Я здесь, — говорил этот взгляд. — Мы вместе. Держись».