Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— Именно на это я и рассчитываю, — честно признался я, хитро улыбнувшись.
Мы вышли из кабинета, оставив губернатора наедине с его новым сокровищем. Он даже про бумаги забыл, снова и снова крутя колесико, делая себе день и ночь по собственному желанию.
В коридоре Степан выдохнул так шумно, что сдул пыль с подоконника.
— Андрей Петрович, вы… вы просто демон! — прошептал он, вытирая пот со лба. — Я думал, он нас выгонит взашей, когда вы за лучиной потянулись. А вы…
  
— А мы только что зажгли этот город, Степан, — перебил я его, шагая к выходу. — Пошли. У нас еще два дня. Надо успеть начистить сапоги и проверить, не сбежал ли оркестр.
* * *
Следующие сорок восемь часов пролетели в таком вихре, что я чувствовал себя щепкой, попавшей в водоворот на порогах Вишеры. Меня крутило, вертело, бросало из стороны в сторону, и единственное, что я мог делать — это пытаться не нахлебаться воды.
Подготовка к свадьбе — это, оказывается, похуже запуска паровой машины. Там хоть понятно: давление, температура, зазоры. А тут… Тут царил хаос, которым, как ни странно, очень умело дирижировал Степан.
Наш бывший спившийся писарь превратился в настоящего генерала штаба. Он оккупировал гостиную в доме, разложил на столе карты боевых действий (схемы рассадки гостей) и отдавал приказы с такой скоростью, что курьеры только пятками сверкали.
— Цветы! — кричал он в открытое окно посыльному. — Не те, что на кладбище носят, дурья башка! Розы нужны! Белые и кремовые! Оранжерейные! У кого там зимний сад? Вот к нему и беги!
— Повар! — поворачивался он к Демьяну. — Француз подтвердил? Меню утвердили? Заливное из осетрины должно дрожать, но не расплываться! Если оно потечет на тарелке, я тебя лично сварю в этом бульоне!
— Музыканты! — это уже мне, проходящему мимо с ошалелым видом. — Андрей Петрович, первая скрипка из пермской оперы требует отдельную гримерную и коньяк. Выделим?
— Выделим, — махнул я рукой. — Хоть ванну шампанского, лишь бы играл чисто.
В этот бедлам внес свою лепту и Демидов. Сам «железный король» не явился, но прислал своего управляющего — сухого, как жердь, старика с манерами церемониймейстера при дворе Людовика XIV.
Он вошел в нашу штаб-квартиру, сморщил нос, увидев на столе мои чертежи рядом со списками гостей, и принялся задавать вопросы.
— Сколько персон планируется к столу, господин Воронов? Какой именно сервиз изволите предпочесть — саксонский фарфор или фамильное серебро? Салфетки крахмалить до хруста или оставить мягкими?
Я смотрел на него и понимал, что еще минута — и я отправлю этого чопорного статского советника копать шурфы.
— Послушайте, любезнейший, — начал я, чувствуя, как дергается левый глаз. — Мне, честно говоря, все равно, из чего гости будут есть рябчиков, хоть из алюминиевых мисок, лишь бы вкусно было. И крахмал меня волнует в последнюю очередь.
Управляющий поперхнулся воздухом.
— Алюминиевых… простите?
— Шутка, — хмыкнул я. — Идите к Анне Сергеевне. Она в соседней комнате. Вот она вам про салфетки расскажет. А я занят. У меня… давление в котле падает.
Анна, умница моя, приняла удар на себя. Через открытую дверь я слышал, как она спокойным, властным голосом, в котором звенела та самая демидовская сталь, объясняет управляющему, куда поставить цветы и почему серебро лучше фарфора. Старик вышел от нее просветленный и даже, кажется, слегка влюбленный.
Тем временем Игнат развернул свою деятельность. Для него свадьба была не праздником, а спецоперацией по охране особо важного объекта в условиях повышенной опасности.
Он притащил план Соборной площади, расчертил сектора обстрела и расставил фишки, обозначающие посты.
— Значит так, Андрей Петрович, — басил он, водя пальцем по бумаге. — У входа в собор ставим двоих наших пластунов. В парадном, чтоб не отсвечивали, но с револьверами под сюртуками. По периметру площади — казаки. Конные. Чтоб зевак оттесняли и за порядком смотрели. А то народ у нас дикий, набегут на барыню глазеть, помнут еще.
— Игнат, — вздохнул я. — Это свадьба. Мы не крепость штурмуем и не отстреливаемся от банды Рябова. Зачем столько охраны?
Он посмотрел на меня как на неразумное дитя.
— А затем, Андрей Петрович, что береженого Бог бережет. С вами разницы никакой нет — что свадьба, что штурм. Где вы — там вечно что-то взрывается или кто-то стреляет. Так что лучше перебдеть.
— А на крыши зачем людей загнал? — я ткнул в крестики на крышах соседних домов.
— Наблюдатели. Мало ли, какой дурак с камнем полезет. Или, не ровен час, кто из «доброжелателей» старых объявится.
Я махнул рукой. Пусть развлекается. Если ему так спокойнее, то и мне тоже.
Семён с Демьяном в это время наматывали круги по городу, развозя приглашения. Список был коротким, но весомым. Губернатор Есин (разумеется, с супругой), пара влиятельных купцов, с которыми мы уже успели наладить мосты, герр Штольц — наш стекольный магнат, и отец Пимен, которого я специально вызвал с прииска. Старику будет приятно посмотреть на триумф своего «протеже».
Я, раскидав все дела на помощников, решил использовать свободное время с пользой. Прыгнул в пролетку и поехал к Штольцу.
Немец встретил меня радушно.
— О, герр Воронов! — он расплылся в улыбке, потирая руки. — Рад, очень рад! Последнюю партию забрать изволили?
— Забрать, Карл Иванович. Свадьба свадьбой, а производство стоять не должно.
Он вынес ящик. Пятьдесят стекол для наших ламп. Упакованы как венецианский хрусталь — каждое в промасленной бумаге, в стружке, ни единого шанса разбиться.
— Замечательно, — кивнул я, проверяя качество. Стекло было чистым, без пузырей и свилей. — Вы настоящий мастер, герр Штольц.
— Стараемся, — скромно потупился он. — Кстати, герр Воронов… моя супруга будет счастлива видеть вашу фрау в новом свете. В буквальном смысле. Та лампа, что вы подарили губернатору… о ней уже говорит полгорода.
Я усмехнулся. Сарафанное радио работает быстрее телеграфа.
— Скоро, Карл Иванович. Скоро свет будет у всех.
Вечером в конторе Степана стоял густой запах сургуча и чернил. Подписывали последние документы.
— Дарственная от Демидова, — он протянул лист. — Передает племяннице имение под Тагилом и пакет акций Невьянского завода в качестве приданого. Щедрый жест, однако.
Я хмыкнул. Демидов откупался. И одновременно привязывал нас к себе золотой цепью. Умно.
Я поставил последнюю размашистую подпись «А. Воронов». Степан тут же приложил пресс-папье, промокая чернила, и капнул красным сургучом. Печать с двухглавым орлом впечаталась в мягкую массу.
Всё. Пути назад нет.
Когда все разошлись, я остался в кабинете один. Тишина после двухдневного гвалта давила на уши. Керосиновая лампа на столе горела ровно, отбрасывая длинные тени.
Я налил себе немного воды из графина, отпил. Горло пересохло.
Завтра. Уже завтра.
Я подошел к темному окну. На меня смотрел бородатый мужик с уставшими глазами, в добротном, но уже помятом сюртуке. Руки… Я посмотрел на свои ладони. Мозоли от рычагов «Ерофеича» загрубели так, что их не брала никакая пемза. Под ногтями, несмотря на все старания банщика, въелась черная каемка мазута и копоти.
Это были руки рабочего, а не дворянина.
— И этот человек завтра женится на княжне Демидовой, — сказал я своему отражению вслух. Голос прозвучал хрипло.
Отражение не спорило. Оно смотрело на меня с той же смесью решимости и легкого испуга, которая жила сейчас у меня внутри.
Что, если я не справлюсь? Что, если я окажусь плохим мужем? Грош цена всем моим паровозам, если я сделаю несчастной женщину, которая поверила в меня.
  
Я отошел от окна и задул лампу. Комната погрузилась в темноту, пахнущую остывающим фитилем и керосином.
Надо спать. Завтра мне нужна ясная голова. Твердые руки, чтоб не уронить кольцо. И спокойный голос, чтобы произнести клятву так, чтобы поверили не только люди, но и Бог.