Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

За смену успевали сделать пар десять-двенадцать. Немного? Как посмотреть. За неделю — это уже полсотни пар сухих ног.
Первую партию мы, конечно, пустили на своих. «Лисий Хвост» стал испытательным полигоном.
Вечером в бараке стоял ажиотаж. Мужики крутили в руках черные, еще пахнущие серой пластины, гнули их и так и сяк.
— Ишь ты, — кряхтел старый забойщик, прилаживая подошву к своему стоптанному сапогу. — Тяжеленькая. Зато плотная, как копыто у черта.
  
— Клей и шей, дядя Вася, — подбадривал я. — Дратвой прошей насквозь, она материал держит мертво. Мазутом горячим мазни для схватки.
На следующее утро плац выглядел забавно. Половина артели вышагивала в обновках, топая нарочито громко и прислушиваясь к глухому звуку.
Эффект превзошел ожидания. Я, конечно, верил в свою химию, но практика — вещь упрямая.
Обед. Мужики валят с работы. Обычно они шли, выбирая сухие островки, прыгая по доскам. А тут смотрю — идут напрямик. Через грязь, через лужи у коновязи.
— Ну как, Степан? — окликнул я одного из плотников.
Тот расплылся в улыбке.
— Андрей Петрович, благодать! Ей-богу, благодать! Раньше к обеду портянки хоть выжимай, а сейчас сухо! И тепло, от земли холод не тянет.
— Не скользит?
— Куда там! Вгрызается! Я давеча бревно тесал, ногой уперся — стоит как влитая.
Слух про «вечную подошву» разлетелся по прииску быстрее лесного пожара. К вечеру у дверей каменного цеха выстроилась очередь.
— Андрей Петрович, — подошел ко мне Игнат, почесывая затылок. — Там… это… мужики с «Виширского» просили. И на «Змеиный» бы надо. Там вообще беда, шурфы обводненные, ребята по костяшки в жиже.
Я кивнул.
— Будет. Митьке с Прошкой я уже сказал — пусть в две смены работают, если надо, я им доплачу. На следующий обоз грузите ящик. Пусть и там народ порадуется.
Но самым главным для меня стал вердикт Елизара. Старовер подошел к делу обстоятельно. Взял одну из подошв, долго вертел в узловатых пальцах, нюхал, даже на свет посмотрел, хотя чего там увидишь — чернота одна.
Вокруг собралась кучка его единоверцев, которых он позвал показать нашу новинку. Они на «бесовские новинки» всегда косились с подозрением. Если Елизар скажет «нет» — ни один из них эту резину на ногу не нацепит, хоть умри.
Елизар поскреб ногтем протектор.
— Не бесовщина это, — наконец проронил он веско. — Ремесло. Умом сделано, для пользы людской. Пускай.
Я выдохнул.
— Спасибо на добром слове, Елизар.
— А то, что пахнет… — он усмехнулся в бороду. — Так и деготь не розами благоухает, а телегу мажем. Добро.
Я едва сдержал улыбку. Одобрение Елизара здесь, в тайге, стоило побольше губернаторской печати. Это был знак качества для местных.
Вечером мы с Аней подбивали итоги в конторе. Она сидела за своим столом, что-то быстро подсчитывая на счетах.
— А знаешь, Андрей, — сказала она вдруг, не поднимая головы. — Это ведь золотое дно.
— Какое именно? У нас тут всё золотое дно, куда ни копни.
— Подошвы эти. Артель мы обуем, это понятно. Но город… Представь, если наладить поставку в Екатеринбург. Там же тоже слякоть, не меньше нашего. Извозчики, приказчики, разносчики… Если мы предложим им дешевую, вечную подошву — с руками оторвут.
— И галоши, — напомнил я.
— Галоши само собой. Но подошва — проще. Купил, прибил к любому сапогу — и ходи. Это еще одна ниточка, Андрей. Мы привяжем город к себе. Сначала свет, теперь вот… сухие ноги.
Я подошел к окну. За стеклом гудела налаженная, размеренная жизнь моего маленького государства. Дымили трубы, стучали молотки и в окнах горели огни керосиновых ламп.
— Подождем, Аня. Галоши — приоритет. Это товар штучный, дорогой. А подошвы… это пока так, для поддержки штанов. Сначала себя обеспечим, потом соседей, а там и о городе подумаем. Масштабировать надо с умом, а то пупок развяжется.
Самым приятным во всей этой истории была экономика. Я смотрел на отчеты Митьки по расходу материалов и душа пела.
Мазут — наш собственный, дармовой, по сути. Сажа — со стенок труб. Глина — под ногами. Пенька — копейки. Сера — да, покупная, но расход ее на одну подошву был мизерным, как щепотка соли в суп.
На партию в двадцать пар уходило меньше ведра смеси. Раньше этот гудрон мы бы просто слили в яму или сожгли без толку, коптя небо. А теперь каждая капля этой черной жижи превращалась в полезную вещь. И не просто полезную, а необходимую.
Безотходное производство. Красивая и элегантная схема, замкнутая сама на себя.
Я взял в руки готовую подошву — еще теплую.
— Ну что, черномазая, — тихо сказал я ей. — Послужишь.
В дверь постучали. На пороге стоял Архип, в новых сапогах с толстой черной подметкой. Топал он теперь мягко, по-кошачьи.
— Андрей Петрович, там Митька спрашивает: форму для детских совсем маленькую делать? У Ваньки Косого дочке три годка, просил уважить.
— Делай, Архип. И для трехлеток делай, и для годовалых, если надо. Пусть с малолетства привыкают, что у Воронова ноги сухие.
Архип ухмыльнулся и исчез в темноте коридора. А я положил подошву обратно. Хороший день. Продуктивный. И ноги, кстати, действительно сухие.
* * *
С галошами дело оказалось сложнее, чем с подошвами.
Подошва — штука плоская. Вырезал блин, шлёпнул на сапог, прижал — готово. А галоша — это объем. Это геометрия. Тут нужно не просто наляпать резину, а повторить изгиб стопы, обнять пятку, не передавить подъем и сделать так, чтобы эта черная лодочка сидела на ноге, как влитая, а не болталась, как калоша в прямом смысле этого слова.
Мы пробовали лепить «на глазок», обмазывая старые сапоги. Получилась ерунда. Резина при запекании давала усадку, и готовое изделие потом приходилось натягивать на сапог с помощью лома. Или, наоборот, оно спадало при первом же шаге, хлюпая грязью.
— Не пойдёт, — отрезал я, вертя в руках очередной уродец. — Это не обувь, это кандалы. Нам нужна точность. Нам нужна колодка.
Я позвал Архипа, чтоб дал кого-то из подмастерье, кто с деревом на «ты».
— Дак тут каждый первый такой, Андрей Петрович, — ответил кузнец.
— Ну значит дай такого, кто лучше всех на «ты».
Архип улыбнулся.
— А че делать то надо?
— Нужно вырезать ноги. Деревянные. Точные копии сапог и туфель, только чуть больше, с учётом толщины резины.
Архип почесал затылок.
— Болванки, значит?
— Колодки. Шесть размеров. От детского, самого мелкого, до лапы твоей. Пусть берет липу, она мягкая, режется легко, и фактуру держит. И запомни: поверхность должна быть гладкая, как коленка у барышни. Никаких заусенцев, иначе резина приварится — не отдерёшь.
Кузнец ушёл к себе, и я слышал как зайдя в кузницу он уже кого-то озадачивал новой работой.
Через два дня, когда он вернулся, у него в руках был мешок с деревянными «ногами». Он высыпал их на верстак — шесть пар аккуратных и гладких, желтовато-белых колодок.
— Принимай, Андрей Петрович. Липа сушёная, полированная воском.
Я взял среднюю колодку — примерно своего размера.
— Молодец, Архип. Хорошие у тебя подмастерья. Теперь главное — не испортить.
Технологию пришлось менять на ходу. Просто обмазать колодку массой было нельзя — получился бы тяжёлый и грубый валенок. Галоша должна быть лёгкой. Изящной, чёрт подери.
— Слоёный пирог, — решил я. — Делаем два слоя.
Первый слой — внутренний. Я приказал замешать мазут с глиной погуще, добавив больше мела для мягкости. Это будет подкладка, чтобы ногу не терло. Мы раскатывали эту массу в тонкие листы, как тесто на лапшу, и аккуратно оборачивали колодку, заглаживая швы горячим ножом.
Второй слой — броня. Сюда шла самая «злая» смесь: мазут, много сажи для крепости и, конечно, сера. Этот слой должен был держать удар об камни и не стираться об асфальт (которого, правда, ещё нет, но не исключено, что будет).
  
Первая попытка с новым составом вышла комом. В прямом смысле.
Мы налепили слои, сунули в печь. Когда достали, я чуть не заплакал. Резина потекла, верхний край поплыл волной, носок скособочился. Галоша выглядела так, будто её уже пожевала корова и выплюнула за ненадобностью.