Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— Отличная новость, Степан. Готовь склады. Охрану предупреди, чтоб с огнем близко не подходили.
Мы заночевали в городе. Лежа в темноте гостевой комнаты на скрипучей кровати, я слушал дыхание спящего дома и думал.
Через месяц я буду женат.
В прошлой жизни у меня семьи не сложилось. Работа, вахты, «ТРЭКОЛ», бесконечные дороги. А здесь, в девятнадцатом веке, среди каторжан и дикой природы, я нашел то, чего мне так не хватало. Это было страшно — отвечать не только за себя. Но от этого страха внутри разливалось какое-то теплое и надежное чувство. Якорь. Теперь у меня был якорь.
  
Обратно ехали молча, но это было комфортное, уютное молчание. Дорога летела под гусеницы, лес шумел, приветствуя хозяев. К обеду показались знакомые вышки прииска.
Едва мы въехали в ворота, как навстречу выскочил Архип.
— Андрей Петрович! — гаркнул он, перекрывая шум двигателя. — Идите глядеть! Спеклись, родимые!
Я спрыгнул с брони, не дожидаясь полной остановки.
В кузнице, на верстаке, в ряд стояли три колеса.
Первое — то самое, пробное, грубое, которое мы делали как первобытные люди. Бугристое, неровное, но упругое.
Второе выглядело уже приличнее. Слой резины лежал ровнее, швы от стыковки кусков почти исчезли.
А вот третье… Третье было песней.
Матовое и плотное, с четким, аккуратным протектором. Мы наловчились. Мы поняли, как правильно укладывать пеньку, как выгонять воздух, какую температуру держать в яме.
— А четвертое? — спросил я, проводя рукой по еще теплой резине.
— В яме доходит, — довольно ухмыльнулся Архип. — К вечеру вынем. Завтра остынет, и можно телегу собирать.
Я нажал пальцем на протектор третьего колеса. Резина подалась туго, упруго, и тут же вернула форму, как только я убрал руку.
— Молодцы, — выдохнул я. — Ай да молодцы. К середине августа у нас будет свой транспорт. Настоящий.
* * *
На следующий день, все четыре колеса стояли у стены кузницы в ряд, словно солдаты гвардейского полка на смотре. Только мундиры у них были черней самой безлунной ночи. Массивные и широкие, с грубым протектором, они выглядели здесь, посреди уральской тайги девятнадцатого века, как гости с другой планеты. Или как артефакты забытой цивилизации гигантов. От них несло острой химической смесью серы и мазута — запахом индустриальной войны, которую мы объявили бездорожью.
Мирон Черепанов, вытирая руки ветошью, ходил вокруг них кругами, время от времени поглаживая матовый бок «шины».
— Оси тоже готовы, Андрей Петрович, — доложил он, кивнув на верстак. — Сталь добрая, прокованная на совесть. Каждая ось по пудов тридцать возьмет играючи, да еще и запас останется, хоть слона грузи.
Я подошел к осям. Гладкий металл холодил пальцы. Работа была чистая, без раковин и трещин — Мирон знал свое дело.
— Добро, — кивнул я. — Собираем раму.
С рамой пришлось повозиться.
  
Глава 8
 
Мы взяли толстые дубовые брусья, высушенные до звона, и оковали их железными полосами. Получилась низкая и приземистая платформа с бортами. Местные телеги обычно делали высокими, на огромных колесах, чтобы оси не цепляли грязь в колее. Но у нас была другая философия.
— Ниже опускай, — командовал я, когда мужики примеряли крепления. — Еще ниже. Дно должно быть у земли.
— Андрей Петрович, так ведь сядем! — возмутился Мирон. — На первом же пне брюхом проскребем.
— Не сядем. Центр тяжести нужно к земле прижать. На косогорах, когда «Ефимыч» боком пойдет, высокая телега кувыркнется вместе с бочками. А эта — вцепится.
Мы загнали оси в пазы и затянули болты. Настала очередь колес. Тяжелые, черно-дубовые «бублики» насаживали вчетвером, кряхтя от натуги.
Когда пришло время смазки, Архип по привычке потянулся за ведерком с дегтем пополам с салом — стандартной мазью всех ямщиков империи.
— Отставить сало, — остановил я его руку. — Мы теперь нефтяные магнаты или кто?
Я кивнул Матвею, и тот подал кувшин с темной, маслянистой жидкостью. Соляровое масло. Та самая фракция, которую мы получили при перегонке и пока использовали только для растопки.
— Лей это.
Архип недоверчиво понюхал горлышко, поморщился.
— Воняет, как керосин протухший.
— Зато скользит лучше любого жира и на морозе не стынет. Лей, не жалей. Тоже сказал… ты его где протухший нюхал то, Архип?
Тот ничего не ответил и взял кувшин у Матвея. Густая струя пролилась на ступицу. Колесо встало на место с глухим звуком. Мирон крутнул его рукой. Тяжелая махина сделала десяток оборотов абсолютно бесшумно, без привычного скрипа и визга. Только легкое шуршание колеса, купающегося в масле, по оси.
Крепление к тягачу — нашему паровому «Ефимычу» — я спроектировал по принципу карданного шарнира. Простой кованый фаркоп с «гуляющим» пальцем. Жесткая сцепка здесь была смерти подобна: на ухабах, когда тягач провалится носом, а прицеп останется на бугре, жесткую оглоблю просто вырвет с мясом. Шарнир же позволял тележке жить своей жизнью, поворачивать и наклоняться независимо от тягача.
Когда мы закончили и откатили готовую конструкцию на середину двора, вид у нее был… специфический. Низкая и широкая, на черных колесах, она напоминала не крестьянскую повозку, а лафет для осадного орудия.
Архип обошел наше творение, почесал в затылке и резюмировал:
— Ну и колымага, Андрей Петрович, таких ещё свет не видывал. Страхолюдина какая-то. Под стать нашему первому, который «Ерофеич».
Я усмехнулся, вытирая мазут с ладоней.
— Правильно. Потому что мы их ещё не показывали. Красота, Архип, в функционале.
— Грузить будем? — деловито спросил Мирон, которому, кажется, наше чудовище нравилось.
— Будем. Тащите бочки.
Началась погрузка. Пустые бочки весили немного, но мы сразу залили их водой для теста — имитировали полную загрузку нефтью. Пятнадцать штук.
На волокушах «Ерофеич» таскал от силы десять, и то кряхтел, сдирая днищем мох и кочки. Здесь же пятнадцать бочек встали плотно, как патроны в обойме.
— Ремни! — скомандовал я.
Парни притащили широкие ленты из сыромятной кожи. Мы проложили между бочками куски нашей резины — чтобы не терлись, не гремели и не высекли искру в дороге. Нефть ошибок не прощает. Ремни затянули на совесть, с помощью ворота. Сыромять, высыхая, стянет груз в единый монолит.
Телега осела. Рессоры (пакет дубовых досок, работающих на изгиб — пока так) натянулись. Черные шины чуть сплющились внизу, принимая на себя вес.
Тонна. Целая тонна груза на одной оси.
Я лег на землю, не обращая внимания на пыль, и пополз под днище. Темно, пахнет маслом и сырым деревом.
— Андрей Петрович, вас там не придавит? — с тревогой крикнул Матвей.
— Не каркай.
Я прикинул на глаз расстояние от нижней балки до земли.
— Пять вершков есть? — крикнул я оттуда.
— Даже с гаком! — подтвердил Мирон, тоже заглядывая под раму.
Двадцать два сантиметра. Для тайги — вполне рабочий просвет. Колея нам теперь не страшна — мы в нее просто не провалимся благодаря ширине колес, а камни и пни пропустим под брюхом.
Я выбрался наружу, отряхиваясь. Конструкция держала вес уверенно. Ничего не скрипело, не трещало. Резина под нагрузкой работала как демпфер, гася мелкую дрожь земли.
— Кстати, — Мирон подошел к колесу и пнул его носком сапога. — Андрей Петрович, а если на склоне встанем? Тормозов-то нет. Покатится дура многопудовая, «Ефимыча» в овраг утянет.
Мысль дельная. Тормоза мы пока не осилили — слишком сложно для первого прототипа.
— Клинья, — предложил Мирон. — Стопорные. На цепях к борту приварить, чтоб не потерялись. Остановились — сунул под колесо, и стой спокойно.
  
— Молодец, — похвалил я. — Мелочь, а жизни спасет. Архип, сделай четыре клина. Добротных, с шипами, чтоб в грунт вгрызались.
— И еще кое-что, — я обошел тележку сзади. — Вари петлю. Вот здесь, на задней балке. Мощную, кованую.
— Зачем? — удивился Мирон. — Мы ж не паровоз, вагоны цеплять не будем.