Моя в наказание (СИ)

Ну и откуда здесь взяться желанию ее пожалеть? В положение войти? Принять?
Когда-то родня готова была отдать ее за любого. Им было похуй, что он с ней сделает. Может быть еще тогда она получила бы то же, что я делал теперь. И это мерзко. Страшно. От этого волосы дыбом поднимались. Но она… Ей ок, получается. После всего она за них горой. Меня растоптала, только чтобы им хорошо.
Значит, зря я тогда влез со своим благородством. Благородство она не ценит. Семью предложить больше не могу. Могу чертей. Девочке, которая со слезами на глазах объясняла, что для нее данное слово перед Аллахом — не пустой звук. И свою судьбу она выбрала. Меня.
Спорно, Айка… Спорно.
Но на сей раз это уже твоя проблемы.
У меня свои.
Трахать ее я себе разрешал. Любить снова — нет. Мой протест против чувств и моя зависимость от них же крылась во всем — в позах, которые выбирал я, в месте, которое назначал я, в моих правилах, в моей словесной скупости, но о чем нам говорить? Не о чем вроде бы.
Ты все сломала, малыш. Как раньше не будет уже.
Может быть и правильно молчать, когда любое слово — это удар.
Правда и я поздно понял, что нихуя меня никто не спрашивал, хочу я любить или нет. И это ведь тоже читалось во всем. В частоте ее ко мне визитов. В разливающемся по телу злом нетерпении, когда я ждал ее в месте, ставшем для нас сакральным. В жадности, когда дорывался до тела. В позах, которые я позволял выбирать ей. В моих правилах, которые я слал и шлю нахуй. В нашем сексе, лишенном животного. В нем столько чувств, сука… Столько чувств. Мало тебе было? Мало, блять?
Меня бесит этот город, но вроде как «вырвавшись», я три недели сгораю от нетерпения, а потом возвращаюсь ночью, потому что в нем ждет она. Послушно. Как «приказал». И мы уже оба знаем, что никакие это больше не приказы.
Ради нее я снова учусь разговаривать. Это чуть ли не самое сложное. Каждое слово — через преодоление. За каждым — тонна дерьма, которое я всё еще не отпустил.
Мы вдвоем — больные. Садисты. Друг друга мучаем. А не мучать не можем.
За дочку люблю ее еще сильнее. Ненавижу — в три раза больше. Как могла забрать? Ну как могла скрыть? Потому что сказал «уничтожу»?
Да кто бы тебя уничтожил, дурочка? Беременную? Ты бы меня еще быстрее сломала, чем сейчас.
Да и сейчас…
Я думал, что чувствую грань. Она тонкая. Пульсирует. Не переступлю. В итоге… Я спускал на нее своих чертей, а эти твари падали к ее ногам.
И я падал.
И кто теперь на коленях, Айдар Муратович? Поставил?
Торможу и вскидывая взгляд. Стеклянные двери разъезжаются. В холл заходит она. Моя отрава.
Слишком четко очерченные скулы и такие же выпирающие ребра — мои триггеры. Все, что волнует и спать не дает, я отношу в категорию «бесит». При наличии кучи более важных проблем и веских оснований считать, что это вообще не должно, в реальности — очень.
Но есть она отказывается. Не для того приезжает. Помните, я говорил, что иногда лучше молчать? Нам — всегда.
Айка смотрит перед собой и делает четкие шаги от двери вглубь холла.
Я чувствую, что полнится ненавистью. Ею же наполняет пространство вокруг. Меня тоже.
Она изменилась. Я много времени потратил на попытки понять, с чего вдруг. Что за пропасть между приглашением остаться с ними на ужин и следующим приездом, в который меня бьют по морде «это наше с дочкой время» и «приезжаю не для того».
Сначала решил: обиделась, что в чувствах не признался. Попустит. Не готов. Потом понял — нихуя.
Моя дофаминовая лавочка прикрыта. И она дверью то ли прищемила меня, то ли пол тела снова оттяпала за то, что умудрился расслабиться.
Айка видит меня, тормозит. Хмурится… А мне зачем-то нужны ее эмоции. Понять хочу. Или не хочу.
Во взгляде — удивление, а может быть и испуг, но она моргает и сразу ноль эмоций. Я понимаю, что делает. Теперь она меня наказывает.
Взрывает изнутри.
Я продолжаю ее люто ненавидеть. Теперь — за то, что подсадила, а потом оборвала. Огнем горю. Убивать готов за новую дозу. Дай мне. Дай мне себя.
 
Так же щедро, как давала. Дальше ломая стены.
Ты же все, считай, снесла… С первого же раза мой план по пизде. С пола на руки и отчаянно сильно любить. Зачем-то спросить то, что пять лет жрет… Кресло в стену. Выйти покупить. И думать: как жить, одновременно любя тебя и ненавидя нас за ничтожность? Мужчину, готового принудить, и женщину, не знающую себе цену.
Ты так щедро себя давала. Я думал, всю. Пьянел и с ума сходил, потому что не верил, что снова так будет. Но ты скажешь что-то, посмотришь — весь воздух из легких и я на лопатках.
Нет к тебе доверия. Нет на тебя планов. Но, сука, все же на самом деле есть.
Хотел съебать нас отсюда. Всю грязь оставить. Тебя забрать. Сафие — всё лучшее. Нам — что-то новое.
Ты наглела — тебе всё и сразу нужно. Вслух причем. А сразу и всё я дать не готов. Или был. Или никогда не дам.
Сейчас вот ясно, что никогда. Второе предательство — это слишком, Айлин.
И в ход бы план Б пустить. Я же хитросделанная гнида, у меня всегда должен быть план Б. Жестокий. Уничтожительный, как и обещал.
А с тобой его нет.
Как нет и возможности залезть в голову. Когда, сука, так сильно надо…
Потому что верить не хочу. Всё знаю уже, а верить не хочу.
Айка вспыхивает раздражением и какой-то неповторимой гордыней. Сжимает плечи сильнее и ускоряется.
— Меня не нужно встречать. — Шипит коброй, подойдя. Я вижу, что трясет. То ли от злости, то ли от отвращения.
Раньше подумал бы — первое. Сейчас ставлю на второе. Грудь жрет ржавчиной. Внутри — ебаное пламя.
Сука ты, конечно, любовь моя. Сука.
Второй раз уничтожаешь. Только я тогда не ожидал. А сейчас… Да ждал наверное, наоборот.
— Или ты не меня? — Айка спрашивает, вздергивая подбородок, мой взгляд соскальзывает на тонкую шею. Иногда придушить хочется. А потом вспоминаю, как языком по солоновато-сладкой коже… Как ее сердце быстро билось. Как постанывала подо мной. Как с шипением испарялся мой страх. Неужели играла? Неужели всё это время?
Что ж за ведьма мне попалась? Два раза на дно затянула, потом за горло и держать.
— А вдруг не туда завернешь? — спрашиваю, смотря в ненавидяще-безразличные глаза. Только все тот же многоуважаемый Аллах знает, насколько я нихуя не шучу. Айка бледнеет. Дыхание частит. Ноздри трепещут.
Считываю это, как признание.
Выстрел в сердце.
Правды боишься? Рано разоблачать? Я все понять должен когда? При передаче взятки, снова видя, как уже не в мой кабинет заходит опергруппа?
— Здесь у меня никого больше нет, — Айка делает ударение на первом слове. Я хмыкаю, хоть и не смешно вообще.
Да уж. Верность — не ваш конек, Айлин-ханум. К сожалению.
Протягиваю руку, она на нее долго смотрит, а потом дергает головой в сторону. Обходит. В одиночестве к лифтам.
Вслед смотрю.
Она вызывает во мне бурю. Всегда вызывала. Возможно, и будет всегда. Мне кажется, что в слегка согнутой спине и походке я чувствую надлом. Но это, скорее всего, тоже игра.
Я знаю, что хуево начал. Как мудак, да. Исправиться ты не дала. Что ж.
Иду следом, сжимаю-разжимаю кулаки.
Я приехал сюда с одной целью, обозначенной двумя именами: Айлин и Сафие Салмановы. Думал, это будет быстро, но Айка тянула.
Ей то страшно, то еще страшнее. Сначала давил, потом перестал. Щелкнуло. Не могу я так бесконечно. Да и не действует. Я не загнать ее хотел, а себе с потрохами. И самому отойти.
Перестал настаивать на том, чтобы поскорее представила отцом Сафие. Про переезд вбросил и ждал.
Параллельно — дела нашел, ну или дела нашли меня. Миллер мне пытался продать мордой всё вплоть до собаки из своего питомника и старшей дочери. А заинтересовал только участком у реки.