Добить льва (СИ)
Мордвинов лишь сдержанно развел руками: мол, хозяин — барин, мое дело предложить, а дальше решайте сами.
И все же, когда схлынула первая волна ведомственной ревности о том, кому надлежит командовать на льду — инженерам или пехотному офицеру, — все присутствующие вынуждены были признать правоту поручика.
В действительности, эта самая «тройка» была критическим, крайним минимумом толщины наста, допускавшим переправу войск. Будь в запасе хотя бы один лишний вершок ледяного панциря — сомнений бы не возникло. Пошли бы напрямик, единым строем, по самой южной траектории залива, бросая вызов суровым ветрам застывшей Балтики. Но рисковать обозами было преступно.
Решение было принято. Двое крепких бойцов немедленно встали на широкие лыжи и, сильно отталкиваясь палками, стремительно растворились в белой мгле, спеша с докладом в расположение авангарда русских войск.
— Вы говорить, что там «тройка». А это позволять нам идти! — доклад передовых лыжников принимал сам командующий русским экспедиционным корпусом, генерал-лейтенант Борис Августович Саксонский.
Рядовые вытянулись во фрунт, замерев ледяными изваяниями, и не смели проронить ни слова. Да и что они могли добавить? Решение принимали отцы-командиры, не солдатского это ума дело. Бойцы элитного полка прекрасно знали свой артикул: их единственная задача — сквозь пургу и торосы доставить донесение, а не обсуждать его.
— Гут. Пускай обоз, а также тяжелая кавалерия забирают на двадцать верст севернее, где лед надежнее, — начал отрывисто диктовать распоряжения Борис Августович. — Ну а я с инфантерией иду напрямик по «тройке». Мы ускоряем марш! Пошлите квартирьеров вперед на легких санях, чтобы через семь верст людей ждала горячая похлебка и натопленные походные шатры!
Ставка корпуса мгновенно пришла в движение. Лица сплошь молодые, за редким исключением. Но, как оказалось, из молодых легче и вернее вырастить управляемых офицеров новой формации и нового Устава. Так что в лагере, бывшим словно бы растревоженный улей, на самом деле организованности хватало.
В этой беспримерной экспедиции были собраны лучшие из молодых офицеров. Те, кто жаждал выслужиться делом и кровью, а не паркетными интригами. В старых полках искоренить местничество и косность было тяжело даже железной волей государя императора Петра Алексеевича. А в этот поход отбирали лишь тех командиров, кто в обязательном порядке прошел новые, изматывающие, но крайне интенсивные курсы при недавно учрежденном Генеральном штабе. Каждый из этих молодых волков понимал огромную ответственность.
«Каждый из вас — суть малая шестерня единого великого часового механизма. Без любого из вас вся машина встанет», — эти слова государя зачитывали перед самым началом зимней кампании против шведа каждому офицеру и рядовому. — «Того ради, тщитесь, не щадя живота своего, поработать на благо России и Отечества нашего. Будьте исполнительны предельно, помните воинский артикул и поступайте так, как вас учили. Неукоснительно и быстрее обывалого исполняйте приказы командиров ваших… И будет вам и почет и чины и назначения славные».
И люди старались. В этом корпусе не было ни одного щеголя, для которого война казалась бы увеселительной прогулкой — а ведь именно так воевали сейчас почти все армии просвещенной Европы. Даже у самого командующего корпусом в свите состоял всего один повар. Никакого полкового оркестра, чтецов, парикмахеров и прочей дворцовой челяди, без которой не мыслил себя в походе ни один европейский генерал.
Русская армия шла во льдах. Шла с превеликим трудом. И хотя корпус был оснащен по последнему слову тогдашней военной мысли, чтобы уберечь солдат от обморожений и снизить санитарные потери, люди все равно выбывали из строя. Но полки упрямо двигались на запад.
Совершалось немыслимое. То, чего от России не ждал никто в мире. Прямо сейчас, на этом пронизывающем ветру, осуществлялась грандиозная стратегическая операция, которая вскоре заставит всю Европу содрогнуться от ужаса.
Вскоре передовая обозная служба обогнула торосы и устремилась вперед. Именно эти люди рисковали сейчас больше всех. Тяжело груженные повозки, артиллерия, тягловые лошади — весь этот огромный вес ступил на ту самую «тройку». На коварный, стонущий под копытами лед, который мог в любую секунду треснуть и поглотить их в черной ледяной воде.
Быстро, уже привычно и сноровисто, квартирьеры выставили на лед уникальные приспособления, созданные по особым чертежам в императорских мастеровых палатах — походные казаны. Они крепились на высоких кованых треногах, чтобы днище возвышалось над сугробами и раскаленный металл не топил под собой лед.
В нижней части конструкции располагалась специальная ниша-жаровня с колосниками, куда закидывались дрова. Поленья для этого перехода готовили особо: их заранее пропитывали смолой и хранили в плотной парусине, чтобы в пути они не отсырели от морской влаги и вспыхивали от одной искры. На этом гудящем пламени и готовилась горячая пища.
Из-за жесточайшей экономии припасов и топлива солдатам позволялось лишь один раз в день отведать горячего: наваристой крупяной каши, мясной похлебки или обжигающего взвара из целебных трав с шиповником. Но даже эта малость здесь, посреди промерзшего насквозь моря, казалась настоящим чудом, чем-то немыслимым.
К моменту, когда колонна генерала Саксонского преодолела положенные семь верст и вышла к точке привала, лагерь уже был разбит. Дымящиеся казаны стояли прямо внутри брезентовых шатров и навесов, отапливая их нутро — пусть и ненадолго. Это был спасительный оазис. Крошечный островок жизни в бескрайней снежной пустыне, где лютый мороз и пронизывающая сырость хоть немного отступали.
И русские солдаты, мужественно перенося нечеловеческие тяготы, уже который день шагая по коварному льду Ботнического залива, порой жили лишь одной слепой надеждой — поскорее добраться до такого вот теплого островка. Добраться, чтобы на краткий миг вытянуть гудящие ноги, перевести дух, а затем, скрипя зубами, превозмогая страх перед черной бездной под ногами и валящую с ног усталость, снова подняться и продолжить свой беспримерный марш на запад.
Еще дней семь…
* * *Стокгольм
В Стокгольме у барона Петра Павловича Шафирова предательски дрожали колени. Опытный дипломат откровенно, до холодной испарины боялся, что прямо здесь и сейчас, в полумраке дворцовых коридоров, найдется фанатик, который подойдет сзади и молча всадит нож под лопатку русскому послу при шведском дворе. И такие угрозы он уже слышал в свой адрес.
«Ну почему, Господи, почему опять я?» — отчаянно билась мысль в голове государственного мужа. И однозначного ответа на этот вопрос он для себя так и не находил.
Шафиров осознавал: он выступает в роли живой приманки, сакральной жертвы, которую Россия сознательно отдавала на растерзание разъяренным шведам. Причем сам же посол, выполняя секретные предписания государя, сделал всё возможное, чтобы это недовольство Стокгольма не иссякало, а лишь разрасталось, как лесной пожар. Нужно было, чтобы липкий страх перед новой войной с Россией не смог задавить те горячие эмоции слепого реваншизма, которые сейчас обильно всходили по всему королевству.
При этом Шафиров не был посвящен во все глубинные тонкости масштабной тайной операции. Операции, направленной не только против шведской короны, но и мастерски манипулирующей умами шведской общественности. По улицам крупных городов щедро разбрасывались подметные листовки, от содержания которых у бюргеров волосы вставали дыбом.
В них на чистейшем шведском утверждалось, будто шведских дипломатов в Московии не просто подвергают унижениям, но ставят на колени и заставляют молиться сатане! А некоторых несчастных и вовсе насильно оскопляют или делают обрезание на манер османов и иудеев.
Какой только дикой, несусветной чуши не выходило из-под печатных станков секретных типографий, замаскированных под филиалы «Санкт-Петербургских ведомостей»! Цель была одна: заставить шведское общество вспыхнуть такой яростью по отношению к России, чтобы война стала неизбежной.