Добить льва (СИ)

Я медленно, тяжело опираясь на подлокотники, встал со своего трона.
Признаюсь, я не смог отказать себе в этом мальчишеском озорстве и мрачном эстетическом удовольствии. Этот трон был заказан мной специально, чтобы внешне напоминать тот самый, из знаменитой книги, а потом и сериала про драконов и огромную свору претендентов на престол выдуманной страны.
Я сделал шаг в сторону, специально предоставляя послам и придворным возможность рассмотреть во всех пугающих деталях этот колоссальный, тяжелый железный стул. Он был выкован лучшими кузнецами Тулы, и, как было заявлено официально, состоял исключительно из переплавленных трофейных сабель, палашей и мечей. Из оружия, которое было с боем добыто русской армией во время многочисленных войн и славных побед.
  
Из спинки и подлокотников хищно торчали узнаваемые эфесы тяжелых польских сабель-баторовок, помнящих еще времена короля Стефана Батория. Тут же много шведских шпаг. Густо переплеталось множество образцов степного кочевого холодного оружия. То тут, то там тускло блестели рукояти шведских шпаг и характерно изогнутые, хищные лезвия турецких ятаганов. Ковать это чудовище было сложно, но мастера справились.
Очень удачное, как по мне, решение. Поражающее воображение, идеологически выверенное и абсолютно правильное для правителя огромной военной державы.
Ну серба я выделил, а теперь еще кое-кого нужно.
— Приветствую всех! И в этот день я особенно хотел бы отметить наших новых друзей из Азии, — громко, раскатисто произнес я, обводя взглядом затихший зал. — Наследие Великого Хана, правопреемником которого — по праву силы и территорий — в том числе является и Российская империя, сегодня вновь собирается в единый, стальной кулак. Многие огромные территории и народы, земли которых когда-то были подвластны Чингисхану, теперь добровольно выразили желание жить в сильной, богатой и справедливой семье. Под крепкой рукой Российской империи — Третьего Рима и законной наследницы Восточной Римской империи!
Сказав это, я выдержал театральную паузу, позволяя переводчикам донести смысл моих слов до побледневших иностранных дипломатов. А затем, сохраняя каменную серьезность лица, медленно и властно опустился обратно на свой ощетинившийся лезвиями железный трон.
Ох, как много и как красочно будут теперь шептаться в изысканных европейских салонах и при монарших дворах! Какие панические депеши полетят в Лондон, Вену и Париж с описанием всего того, что послы сейчас увидели и услышали на свадебном балу у Петра Великого! Этим заявлением я открыто провозглашал, что мы — не просто очередное крупное государство. Мы — величайшая из империй, объединяющая наследие Рима и Орды.
Да, возможно, прямо сейчас я бросал очень дерзкий вызов надменным англичанам или богатым голландцам. Хотя последним вряд ли, их время уходит. А первые еще не до конца осознали себя той полноценной глобальной империей, над которой никогда не заходит солнце. Еще нет той всемогущей английской Индии с ее неисчерпаемыми богатствами. Еще не развились в мощного экономического монстра их североамериканские колонии, хотя тамошние переселенцы уже близки к тому, чтобы начать осознавать себя отдельным от метрополии государством.
Я чуть повернул голову.
— А Ваше Императорское Величество понимает, что Вы только что, одной речью, бросили вызов всему цивилизованному миру? — едва слышно, почти не разжимая губ, спросил меня стоящий за троном вице-канцлер Андрей Иванович Остерман. В его голосе сквозило тщательно скрываемое восхищение пополам с ужасом.
— Я, Андрейка, прекрасно понимаю лишь одно: я только что напрочь спутал им все крапленые карты, — так же тихо, сквозь дежурную улыбку ответил я. — А то предыдущая раздача за европейским карточным столом была категорически не в пользу России. Вот теперь поглядим, какие козыри придут к нам при следующей сдаче.
  
Глава 15
 
Петербург
17 декабря 1725 года
Герман Цедеркрейц стоял напротив меня, чуть склонив голову в напудренном парике, и внимательно, почти бесцеремонно изучал. Именно так, наверное, постоянно делаю я сам в любых тяжелых беседах и переговорах, когда цепко ловлю малейшую реакцию или тень эмоции на лице своего собеседника.
И, признаться, подобное положение дел меня совершенно не радовало. Я чувствовал себя словно подопытный зверек под увеличительным стеклом естествоиспытателя. А еще мне откровенно не нравилось то, что этот лощеный шведский посланник явно — хоть и пытался скрыть это за безупречным придворным политесом — считал себя куда умнее, прозорливее и хитрее меня.
Ну и пусть думает. Когда переговорщик чувствует, что ситуация полностью под его контролем, а тут… Сюрпризы сбивают спесь с уверенных.
— И что же вы надеетесь увидеть внутри меня? Или, быть может, собираетесь прочесть мои сокровенные мысли? — строго и уже не скрывая нарастающего раздражения, нарушил я повисшую тишину. — Нормальному человеку сие не суждено. А если вы из тех, кто способен на подобное, то как бы вас в Стокгольме в чернокнижии и колдовстве не обвинили… Ибо как еще, кроме как дьявольским наваждением, можно назвать тот Ништадтский мир, который вы мне, словно наивному простаку, практически подсунули?
Швед едва заметно вздрогнул, но спину выпрямил. — Но позвольте… Ваше Величество находились в абсолютно здравом уме и твердой памяти, когда соизволили подписать тот исторический документ. И условия его были предельно щедрыми со стороны шведской короны…
— Оставь это! — резко оборвал я, рубнув ладонью воздух. — Что такое ваша шведская «щедрость» и какой она могла быть на самом деле, я теперь отлично понимаю. И больше подобных ошибок я не допущу. Ты что, не понимаешь, что французы хитростью смогли уговорить меня на такой мир?
Самое главное мирное соглашение, определившее политику на двадцатые годы — это, конечно же, Ништадтский мир со шведами по итогам Северной войны. За последнее время я не просто досконально проанализировал все пункты того трактата. Я обратил особое внимание на то, что на первый взгляд казалось полным политическим абсурдом: покупку за два миллиона ефимков тех русских земель, которые Империя и так уже плотно контролировала силой штыка.
Мне пришлось залезть в архивы, поискать черновые документы и бумаги. А еще — плотно порасспрашивать современников: что именно они говорили тогда мне, в двадцать первом году? Как и какими доводами убеждали в том, чтобы этот мир был немедленно заключен? И самое горькое, самое обидное для моего самолюбия крылось в том, что это я сам всех тогда торопил. Это я приказал дипломатам как можно быстрее форсировать заключение рамочных соглашений, а потом и самого объемного мирного трактата.
Причины такой спешки теперь стали кристально понятны. Я наивно полагал, что чопорная европейская семья монархов после этого жеста вдруг примет меня с распростертыми объятиями, а не как дикого пасынка. Я всерьез думал отдавать дочь за французского короля, и потому считал, что ради политического веса в Европе нужно идти шведам на немалые уступки.
А еще мне тогда откровенно лгали. Лгали о реальной численности и боеспособности шведских войск на момент окончания долгой Северной войны. Пугали тем, что придется не менее трех лет кроваво воевать со шведом на море, вконец разоряя и без того пустую казну. А там, глядишь, еще и поляки выступят на стороне Швеции — ведь платить польскому королю, покупая его шаткую лояльность звонкой монетой, казне хотелось всё меньше.
— Но я решил выдернуть вас в самый разгар ассамблей и веселий по поводу венчания короной самой прекрасной женщины, моей супруги, и поговорить с глазу на глаз лишь по одной причине, — я обошел массивный дубовый стол и грузно уселся в свое любимое потертое кресло. — Мне предельно непонятно, что сейчас происходит в Швеции. Вот, взгляните-ка на эти записки. Почитайте, о чем так смело кричат депутаты риксдага в Стокгольме, — жестко сказал я, пододвинув к краю столешницы стопку бумаг.