Добить льва (СИ)

Услышав веское пастырское слово от умнейшего Феофана Прокоповича, эта, как оказалось, еще не такая уж и старая женщина направила свою энергию в мирное русло. И теперь, вооружившись не только молитвами, но и передовыми европейскими научными знаниями, в основанном ею же монастыре она жесткой рукой учит столичных повитух.
Я искренне надеюсь, что скоро мы расширим число обучающихся медицине женщин из числа мещан. Нам нужны те, кто будет понимать, как правильно принимать роды и соблюдать чистоту. Пусть не сразу, но шаг за шагом мы будем двигаться к тому, чтобы снизить эту жуткую, средневековую детскую смертность.
  
И вот сейчас, когда я вышел на высокое каменное крыльцо уже практически достроенного Петропавловского собора, весь честной народ, набившийся в крепость так, что яблоку было негде упасть, видел красивую картинку. Толпа видела, что вся сложная, многогранная императорская семья на самом деле пребывает в абсолютном благополучии, добром здравии и трогательном согласии.
— Антон Мануилович, — я продолжал широко улыбаться и приветственно махать рукой ревущему от восторга народу, но заговорил вполголоса, обращаясь к стоящему за правым плечом главе Тайной канцелярии Девиеру. — Слушай внимательно. Если хоть один человек сегодня в давке будет задавлен насмерть или покалечен — я лично покалечу тебя. Бери гвардейцев и медленно, без грубости начинай выводить людей из крепости. И так всё здесь вытоптали. Часть выводи на мосты, часть к пристани.
Единственное, чего я сейчас действительно боялся до холодной испарины по хребту — это того, что здесь произойдет трагедия вроде той, что случилась на Ходынском поле в моей прошлой жизни, когда короновался Николай II и в бессмысленной давке за гостинцами погибла уйма людей.
Но мы заранее просчитывали такой сценарий. Поэтому вдоль узких дорожек уже стояли жесткие оцепления из рослых преображенцев и семеновцев. Они должны были аккуратно отсекать и выводить людей малыми группами, придерживая остальных, чтобы не образовалась смертельная пробка в узком проходе Иоанновских ворот крепости.
— Я — твоя жена… Мне даже не верится! — вдруг горячо прошептала Мария, подходя вплотную и еще сильнее вцепившись тонкими пальцами в запястье моей левой руки.
— Ох, и пожалеешь ты, Машка, что выбрала меня, старика, — по-доброму, чуть снисходительно усмехнулся я, глядя в ее сияющие глаза.
— Да хоть ты и всего один год еще проживешь, но этот год я буду абсолютно счастлива! — выпалила она.
Я медленно повернул голову в сторону своей молодой жены. До нее тут же дошло, что она сгоряча ляпнула что-то совершенно не то, напомнив монарху о его скорой смерти. Мария густо покраснела и виновато опустила ресницы, но я лишь тепло и широко улыбнулся, накрывая ее ладонь своей.
— Чтобы всем моим планам сбыться, мне нужно прожить еще минимум лет семь. Так что, государыня сердца моего, придется тебе меня потерпеть, — спокойно ответил я.
— Все едино не долго мне еще терпеть твой договор, — не без зла сказала Маша.
— Опять вспоминаешь?
— Теперь можно… уже жена.
Я демонстративно повернулся за спину, где стояли, пусть и разведенные в разные стороны, Евдокия и Катька.
— Поняла… можешь не выкатывать очи свои ясные на жен бывших, — сказала мудрая, пусть и не всегда и не во всем, но чаще всего, моя супруга.
Накануне, перед самым венчанием и обязательным трехдневным постом, у нас состоялся очень тяжелый разговор, который чуть было не привел к окончательному разрыву.
— Вот список того, чего тебе нельзя будет делать ни при каких условиях и никогда, — сказал я тогда и положил перед ней на стол плотную бумагу, представлявшую собой жесткий брачный договор.
Беременную Машу это сильно разозлило. Моя юная молдавская княжна вообще оказалась женщиной крайне эмоциональной. А может, ею двигал леденящий душу страх. Она до одури боялась, что, как и в прошлый раз, родит от меня мальчика, но при дворе вновь найдутся те, кто этого ребенка — между прочим, моего законного наследника — хладнокровно изведет.
А ведь я уже точно знал, чьих это рук дело. Светлейший князь Меншиков. И постарался он даже не столько по слезной просьбе Катерины. Александр Данилович, будучи политическим животным, прекрасно понимал: если к власти придет клан Кантемиров (а я ведь мог их сильно приблизить, и всё к этому шло), то у него, Меншикова, останется куда меньше возможностей влиять на меня и безнаказанно проворачивать свои масштабные дела.
В том списке, помимо прочего, было категорическое требование никогда не изменять. И это вопрос даже не моей личной мужской гордости, сколько государственной безопасности. Вся империя должна видеть, что в монаршей семье царит незыблемый покой, верность и любовь. Никаких фаворитов.
Гвардейцы наконец аккуратно оттеснили ликующую толпу. К паперти тут же были поданы роскошные кареты. Мы сели в огромный, установленный на рессорах возок и направились к выходу из крепости. В Зимнем дворце, как того и требовал протокол, должен был состояться грандиозный свадебный бал.
— Петр, любовь моя… Мне будет невыносимо сложно исполнить лишь один пункт из того списка, что ты мне навязал, — тихо сказала Маша, когда мы оказались вдвоем в полумраке шикарной, длинной, оборудованной даже спальным местом кареты. — Это — не чинить никаких обид и не мстить тем, кто извел нашего первого сына. Может, Меншиков всё же умрет?
— Какая ты у меня, однако, кровожадная! — хмыкнул я, глядя на ее сжатые кулачки. — Меншиков только что железом и кровью привел к покорности всю Среднюю Азию. На днях я буду принимать бухарцев, хивинских послов, переговорщиков и представителей от казахских жузов… Это большая политика, Маша. И свое личное горе противопоставлять государственному благу я не имею права. Алексашка нужен империи.
Я улыбнулся и выразительно скосился на широкую кровать, устроенную прямо в экипаже. Карета катилась по улицам нарочито медленно — это было жестко оговорено с кучером заранее. — К тому же, ты сейчас такая красивая…
Тяжело вздохнув, с таким видом, будто я приказал ей в одиночку перетаскать десяток пудовых мешков, Маша послушно начала расшнуровывать тяжелое парадное платье.
Экипаж уже давно подъехал к Зимнему дворцу, но во внутренний двор не заезжал. Опытный кучер преданно ждал условного стука в стенку — когда мы там закончим. И ведь теперь, когда мы венчанные перед Богом муж и жена, абсолютно ничего пошлого в этом не было. Вон, в просвещенной Европе некоторые монархи и вовсе прямо при слугах супружеский долг исполняют, ничуть не смущаясь.
— Представляешь, — усмехнулся я, спустя время застегивая пуговицы своего парадного мундира генерал-фельдмаршала российской армии, — мне доносили, что австрийский император, дабы сотворить соитие с родной женой, требует, чтобы в опочивальню заносили картины с голыми девками. Только глядя на них, у него всё и получается.
— Может, поэтому у него одни девки и рождаются? — фыркнула Маша, поправляя растрепавшуюся прическу.
— А ты думаешь, если бы он смотрел на картины с голыми мужиками, было бы иначе? Наследника бы родили? — парировал я.
Мы переглянулись и, сбросив нервное напряжение этого долгого дня, оба залились искренним, счастливым смехом.
И когда дверца экипажа наконец распахнулась, мы шагнули на ковровую дорожку. Наши подданные, ожидавшие в длинной, пестрой веренице из карет и стоящие поодаль от парадных ворот въезда в Зимний дворец, увидели поистине счастливых молодоженов. Если, конечно, меня вообще можно было приписать к этой категории, учитывая мои без малого пятьдесят три года и шлейф жестких государственных решений за спиной.
  
Свадебный прием постарались сделать не просто шикарным, а технологически ошеломляющим, чтобы Европа ахнула. Нашему юному, но уже показавшему свою гениальность самородку Ломоносову было поручено спроектировать особые механизмы. И он справился: в залах мерно гудели скрытые насосы, благодаря которым в изящных чашах непрерывно плескалось горячее какао, а в нескольких многоярусных фонтанчиках бурлил настоящий, густой шоколад.