Добить льва (СИ)

— Я не могу присутствовать в месте, где оскорбляют моего короля!
— Тогда иди! Прочь! И будем считать, что я уже в апреле послал сто пятидесятитысячную армию к границам Франции, чтобы принести мои извинения за всю ту ложь, что звучала от французов, и от вас, в частности.
— Ваше величество, можно ли не делать скоропалительных выводов и принимать быстрые решения…
Я деланно, раскатисто рассмеялся. Смешного было мало, но мне нужно было продемонстрировать именно эту эмоцию — властную, подавляющую насмешку.
  
— Так что, посол, у меня на тебя собрано очень много такого, что можно назвать одним емким словом — компромат. Кажется, это производная от вашего изящного французского «compromettre»? И повод к войне есть. Ты меня понимаешь, ЖАК?
Французский посланник, окончательно опешивший от ситуации, от тяжести вываленных на него обвинений и от грубого физического давления, только часто хлопал ресницами. Его знаменитая выдержка дала трещину. Он был явно растерян и раздавлен. А еще я нанес ему жесточайшее по меркам дипломатии восемнадцатого века оскорбление — назвал полномочного представителя великой державы просто по имени. Как нашкодившего лакея.
Во Франции еще со времен Жакерии именем «Жак» аристократия презрительно называла чернь, безликих простолюдинов. Для меня, человека из будущего, это звучало так же, как в позднем Советском Союзе пренебрежительное «деревня» или «колхозник», брошенное в спину провинциалу, приехавшему в столицу. И именно так — грязно, хлестко и уничижительно — прозвучало сейчас это имя из уст русского императора под сводами кабинета.
Я сделал паузу, позволив тишине стать почти осязаемой, тяжелой, как свинцовая плита. А затем, словно гром среди ясного неба, вновь обрушился на посланника.
— А эта возмутительная история с Марией Лещинской⁈ — мой голос ударил как кнут. — Разве это не прямая пощечина мне и всей России? Разве это не предательский удар по моему союзнику, королю Августу? Разве это не наглая заявка на то, что Версаль намерен по локоть засунуть свои руки в будущие дела Польши⁈
Я прекрасно помнил канву этих событий из своей прошлой жизни, пусть и не в мельчайших академических подробностях. Не за горами так называемая война за польское наследство, куда французы неизбежно влезут всем своим свиным рылом.
И именно отец этой новоявленной французской королевы, Станислав Лещинский — бывший ставленник шведского короля Карла XII и мой давний, непримиримый враг — будет изо всех сил поддержан французским золотом и штыками. Сомнений не оставалось: Версаль не просто плетет интриги. Они методично выстраивают против России мощный санитарный кордон, создают фронт-противовес, чтобы намертво заблокировать наше продвижение в Европу.
— Ну что ж, месье Кампредон… Думаю, теперь вы ясно понимаете: захоти я сейчас полностью разорвать дипломатические отношения с Францией — у меня есть на то все законные основания. И поверьте, доказательства ваших интриг не просто железные, они — стальные! — я тяжело оперся о стол, глядя на побледневшего дипломата. — Я ведь в деталях знаю и о том, как щедро вы снабжаете золотом моего Андрея Ивановича Остермана. О, кстати, благодарю вас! Последние тридцать тысяч монет были весьма щедрым подарком. Можете не волноваться, мимо нашей казны они не прошли. Если желаете, мы даже медную табличку на фасаде Московского университета, строительство которого как раз начинается благодаря вашему «начальному капиталу», приколотим. Так и прикажу выбить: «От щедрот французского посланника на благо русского просвещения».
Я замолчал, отступил от посла и спокойно вернулся в свое кресло. Нужно было дать ему время переварить масштаб катастрофы.
Вполне нормальная тактика. Она применяется в моем времени, и, уверен, к подобным дипломатическим качелям прибегали всегда. Сперва я сгустил над русско-французскими отношениями такие черные, грозовые тучи, вызвал такой ураган, который, казалось, вот-вот сметет всё вокруг, а самого Кампредона отправит если не на плаху, то с позором в Париж.
И вот теперь, когда клиент дозрел, я был готов позволить крошечному лучику солнца, маленькому свету надежды пробиться сквозь этот мрак. Но прежде чем риторика смягчится, требовалось, чтобы мой собеседник до дна испил чашу страха перед грядущей бездной в случае, если мы не договоримся.
Тишина затягивалась. Я сидел в кресле, казалось, полностью потеряв интерес к послу, и с увлечением рассматривал зажатую в пальцах удивительную вещицу. Это было мое недавнее детище, гениальный симбиоз русской механики и тонкого ювелирного дела — изящный латунный прообраз шариковой ручки, не требующий постоянного макания в чернильницу. Я щелкнул механизмом. В мертвой тишине кабинета этот звук прозвучал как взвод пистолетного курка.
Кампредон вздрогнул.
— Ваше императорское величество… — голос французского дипломата прозвучал глухо, надломленно. Он судорожно сглотнул. — Я… я всё понял и осознал. Прошу простить мою дерзость, государь… но когда же последует ваше предложение?
— А я вижу и понимаю, что вы всё осознали. И вижу перед собой действительно выдающийся ум, настоящую гордость французской дипломатии, — мой тон из грозового стал обманчиво-мягким. Я позволил себе чуть заметную усмешку. — Думаю, вам, месье Кампредон, не повезло только в одном: в том, что я выжил этой зимой. Иначе все ваши хитроумные интересы были бы не просто соблюдены — французы смогли бы всерьез и надолго пустить корни в России, дергая за ниточки моих преемников.
Теперь следовало немного польстить послу. Я видел по его глазам: он прекрасно понимает суть затеянной мной игры. Но в высокой дипломатии часто случается так, что оба партнера видят карты друг друга, а играть всё равно необходимо — политес требует своего.
Это сродни тому, как искушенный кавалер ухаживает за опытной светской дамой. Пусть даже в первый же вечер женщина внутренне на всё согласна, но ритуал обольщения должен быть соблюден от и до. Иначе теряются приличия, да и, пожалуй, сам интерес к процессу.
— Месье Кампредон, вы должны четко понимать одну вещь, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Я буду железом и кровью поддерживать Венский союз с австрийцами. Вопрос заключается лишь в том, насколько мне будет выгодно оттягивать время и не выступать слишком быстро и активно против вашего Ганноверского союза, куда нынче так опрометчиво вошла Франция вместе с англичанами. Я предлагаю сделку. Вы прямо сейчас определяете направление, тот регион, в котором Версаль полностью прекратит интриговать против России. А мы, в свою очередь, выберем зону, где обязуемся не делать того же против вас.
Кампредон осторожно выдохнул, мысленно просчитывая варианты, и наконец произнес: — Франция не намерена интриговать против России в Центральной Европе, государь. Это точно.
Я расхохотался. Громко, раскатисто, ничуть не скрывая искреннего веселья.
— Ну надо же! Словно я в юности географию не сдавал или карт не читал! Центральная Европа — это сейчас практически полностью и есть вотчина Венского союза. Ну, за исключением разве что самого Ганновера да Прусского королевства. А если взять в расчет, что есть еще Голландия, Дания и Швеция — пусть это не Центральная, а Северная Европа, — то ваш благородный отказ ровным счетом ничего не стоит! Для Франции на этих досках абсолютно ничего не меняется.
Я резко оборвал смех и холодно припечатал:
— Это крайне несерьезно, господин французский посол. Ищите другой товар для обмена.
Я так увлекся этой словесной дуэлью, что почти забыл о присутствии в кабинете наследника. Юный великий князь Петр Алексеевич сидел в полутени у окна. Я скосил на него глаза и заметил, с каким недетским интересом, с каким хищным азартам мальчишка следил за всеми перипетиями разговора. Он впитывал всё: эмоциональные всплески, игру взглядов, движение рук — весь этот напряженный спектакль, разгоревшийся сейчас между мной и послом.
  
Если положа руку на сердце спросить, зачем прямо сейчас здесь находится десятилетний Петр Алексеевич, то ответ будет двояким. Да, чтобы постигать сложную науку управления государством — это одна из главных целей. Но была и другая. Я отчаянно хотел, чтобы мальчик проникся самим духом этой власти.