Добить льва (СИ)

Я повернулся к Савойскому и заговорил на жестком, рубленом немецком:
— Вы же прекрасно понимаете, принц. Те, кто действительно хочет союза — ищут возможности, чтобы он состоялся. А те, кто хочет союза лишь для того, чтобы чужими руками таскать каштаны из огня, избегая собственных обязательств — ищут предлоги. Вы говорите об усталости после войны семнадцатого года? А что мне мешает через два года, когда французы придут на Рейн, развести руками и сказать: «Ах, простите, у меня тут в Сибири башкиры взбунтовались, или казахи шалят. Россия начала войну на востоке, и поэтому не может отправить войска в центральную Европу»?
  
Я вперил в Савойского тяжелый, немигающий взгляд. — Мы либо воюем вместе сейчас, либо не воюем вместе никогда. Выбирайте, принц.
— Господин Савойский, давайте всё же начистоту, — мой голос потерял всякую ироничную легкость, став тяжелым, словно мельничный жернов. Я убрал руки со стола и выпрямился, нависая над собеседником всем своим немалым ростом. — Мне нужны от вас четкие, не допускающие двояких толкований обещания. И учтите одну важнейшую вещь: они будут выложены на бумагу. От первого до последнего слова. И вы под ними должны будете расписаться, скрепив всё своей личной печатью. Никак иначе. Уж простите старого солдата, но ничего устного я не приемлю. Никаких «подразумевается» и «само собой разумеется, потому и писать это не нужно». И хотя я свято верю в вашу личную честность и данное вами слово, политика империй не строится на джентльменских беседах.
Я сделал паузу, давая австрийцу прочувствовать момент. В кабинете повисла густая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов да ровным дыханием моего внука. Я скосил глаза на Петра Алексеевича. Мальчишка сидел ни жив ни мертв, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели. Я чуть смягчил взгляд и едва заметно, успокаивающе кивнул ему. «Ничего, малыш, привыкай. Вот так, в душных кабинетах, без лязга сабель, порой выигрываются или проигрываются целые кампании».
— Итак, принц, — я предельно посерьезнел, вновь фиксируя взгляд на собеседнике. — На помощь какой именно армии я могу твердо рассчитывать, когда начнется большая война с турками? А то, что она начнется — об этом уже и так догадываются все мало-мальски разумные люди в Европе. Вопрос лишь в сроках.
Евгений Савойский замялся. Это было видно невооруженным глазом — по тому, как он чуть опустил голову, как дрогнули морщинки в уголках его губ, как пальцы, привыкшие к эфесу шпаги, непроизвольно сжали кружевные манжеты. Великий полководец был поставлен в крайне неудобное положение.
Я читал его сомнения, как открытую книгу. Явно же старику хотелось пообещать мне всё и сразу: сто тысяч штыков, осадную артиллерию, безраздельную поддержку венского двора. Объявить прямо сейчас во всеуслышание о несокрушимом военном союзе России и Священной Римской империи! Это был бы гениальный ход, способный в значительной степени охладить пыл и отбить всякое желание воевать у Ганноверского союза. Англия и Франция десять раз бы подумали, прежде чем дергать тигра за усы.
Но Савойский был слишком умен и слишком хорошо знал своего сюзерена. Пообещать — не значит сделать. Карл VI, император Священной Римской империи, был человеком осторожным, скупым и зависимым от придворных партий.
Всем, кто умел мыслить стратегически, было прекрасно понятно, что большой европейской войны не избежать. Уж больно серьезные противоречия, торговые и территориальные, сплелись сейчас в тугой клубок. А в будущем маячила и вовсе катастрофа, о которой в Вене пока старались говорить лишь шепотом: нынешний австрийский император так и не оставил потомков по мужской линии.
Когда он умрет — а он относительно скоро умрет, я-то это знаю наверняка, — повод для передела границ будет куда как существенным. Законная наследница, женщина на престоле Габсбургов? Европейские стервятники разорвут Прагматическую санкцию в клочья. Наверное, женщину на троне готовы спокойно видеть только мои русские подданные, как это ни странно звучит. Нам-то в этой альтернативной, да и в той, прошлой реальности не привыкать к императрицам. А вот Европу умоют кровью.
Принц тяжело вздохнул. Он потер переносицу, словно у него внезапно разболелась голова, и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде больше не было лукавства изощренного дипломата, только усталая решимость старого, изрядно побитого жизнью солдата.
— Я не могу гарантировать вам выступление всей императорской армии, Ваше Величество. Двор в Вене… он полон советников, которые боятся оголить границы, боятся французов, боятся пруссаков, — голос Савойского звучал глухо, без прежнего пафоса, он словно выдавливал из себя каждое слово, признавая слабость своей империи. Но затем он расправил плечи, и в интонациях вновь прорезался металл. — Но я лично соберу армию.
Он подался вперед, опираясь руками о колени.
— У меня под рукой всегда будут хорватские и сербские гайдуки, свирепые граничары, которые ненавидят османов больше, чем дьявола. И если даже император дрогнет и официально откажется помогать полномасштабно, я уговорю его. Я вырву у него это разрешение! Я добьюсь того, чтобы лично возглавить те немногочисленные силы, которые Австрия всё же решится выдвинуть. Вы не останетесь одни в поле, государь. На том я даю вам мое слово, — решительно, хоть и с затаенной горечью, сказал Евгений.
Он не обещал золотых гор. Он обещал то единственное, чем распоряжался безраздельно — свой полководческий гений и свою жизнь. И для меня, в предстоящей партии на южной шахматной доске, это стоило едва ли не больше, чем пара десятков тысяч пугливых австрийских рекрутов.
Нет, не пугливых. Не буду принижать союзников. Но тут вопрос в мотивации и в целях, которые ставятся перед союзным командованием. Австрии конечно же очень удобно дождаться момента, когда или русская коса сточится, или турецкий камень надломится. Вот только прямо сейчас на Урале, в Туле, в Петрозаводске, выковывается такая прочная коса, что ни один камень ее не сточит. Дайте срок.
— Вам я верю, — наконец произнес я, откидываясь в кресле. — Ну, а теперь, сударь, не соизволите ли вы обождать за дверьми? Знаете ли, мне нужно выслушать еще одну сторону. Ведь я вам пока еще ничего конкретного не обещал. Но одно вы должны уяснить совершенно точно: Россия больше не станет таскать жареные каштаны из огня для чужих интересов. Ни для венских, ни для чьих-либо еще. Наши отношения должны строиться на строгой взаимовыгодной основе. Или их не должно быть вовсе.
Услышав это, принц явно занервничал. Тонкая дипломатическая маска на мгновение спала, и старый полководец не смог скрыть своего неудовольствия: губы сжались в тонкую линию, пальцы нервно дернули кружевной манжет. Впрочем, на эти его эмоции мне было почти безразлично.
Хотя в глубине души я прекрасно понимал: если бы передо мной сидел не Евгений Савойский, который и без того уже прославился в Европе как ярый сторонник всеобъемлющего союза с Россией, а какой-нибудь типичный надменный венский бюрократ, то ситуация могла бы давно выйти из-под контроля. И переговоры бы рухнули, не начавшись. По крайней мере, никто другой из посланников Карла VI не решился бы на свой страх и риск назвать меня Императором.
Ведь если заглянуть в саму суть, в глубину идеологических основ двух наших государств, то картина выходила презабавная. Мы оба претендовали на то, чтобы быть законными правопреемниками великой Римской империи.
И, по правде говоря, я не видел в этом ничего особо странного или неразрешимого. Пусть Священная Римская империя германской нации мнит себя наследницей Западного Рима, ну а мы по праву станем новой Византией, Римом Восточным. Места под солнцем хватит обоим двуглавым орлам. Вопрос заключался лишь в одном: насколько сейчас наши шкурные, земные интересы совпадают. И эту идею я выразил.
  
— Как вам такой подход? И вы и я остаюсь при своих. Но это не делает нас союзниками, это позволяет разделить сферы влияния, помогать друг другу достигать целей, крушить своих врагов. На равных, как два центра, два Рима.