Добить льва (СИ)

У меня есть мечта…
Я подошел к окну, за которым над древней Москвой плыл ликующий, многоголосый колокольный звон, и крепко сжал в руке крымскую реляцию.
И сегодня я сделал к этой мечте еще один огромный шаг. Но завтра нужно сделать больше.
  
Глава 2
 
Петергоф
1 сентября 1725 года
Я вернулся домой
И только сейчас, переступив порог, полной грудью вдохнув влажный балтийский ветер, смешанный с запахами натертого воском паркета и горящих свечей, я полноценно ощутил: мой дом — именно здесь.
  
И совершенно неважно, какие вокруг возвышаются стены, и даже балтийских запах не играет существенную роль. Неважно, что огромный парадный Зимний сменился на Летний, и что прямо сейчас императорская резиденция находится в Петергофе.
К слову, выглядел этот Петергоф совсем не так, каким я привык его видеть на открытках из своего будущего: никаких грандиозных ослепительных каскадов и золотой роскоши. Лишь скромный, почти аскетичный дворец да россыпь небольших уютных домиков у самой воды, в которых теснились все, кто не поместился в основной резиденции.
Разумеется, я мог бы мановением руки занять Ораниенбаум, отнятый у Меншикова. Там всё было выстроено куда помпезнее, с имперским размахом, да и роскошная парковая зона ничем не уступала петергофской. Но дело было совершенно в другом.
Дом — это ведь не красивый дворец с лепниной. Это не идеальные газоны и не затерянная в глухом лесу охотничья заимка. Дом — это живое дыхание. Это люди, которые его населяют, которые наполняют пустоту стен смыслом и любовью. Для человека, облеченного абсолютной властью, любая резиденция легко становится клеткой. И не имеет значения, из чего выкованы прутья: из золота, меди или простого дерева — клетка всегда остается клеткой. А вот там, где среди водоворота интриг остается тихое, теплое место для меня самого, там, где я могу просто сидеть рядом со своими близкими — там и есть мой настоящий, выстраданный дом.
Ну и были иные причины, почему мне сейчас в Ораниенбаум мне нельзя. Пока нельзя. Да, признаться, и не хочется.
Я неслышно приоткрыл тяжелую дубовую дверь, стараясь не скрипнуть петлями, и замер на пороге, окунувшись в атмосферу разлитого по комнате семейного тепла.
В мягком, подрагивающем свете канделябров моя внучка, Наташенька Алексеевна, звонким, переливающимся колокольчиком голосом читала вслух. В руках она держала пахнущую свежей типографской краской книгу — пробное издание «Сказки о царе Салтане». Той самой сказки, которую я когда-то, вытаскивая из глубин памяти пушкинские строки, рассказывал на ночь, успокаивая наследника Российского престола, своего внука. Писари тогда едва успевали строчить за мной пером, пока я убаюкивал маленького наследника у его кроватки.
Все сидели словно завороженные. Магия ритмичного, неведомого этому веку слога накрыла комнату с головой. Даже моя вечная непоседа, огневая Елизавета, замерла в кресле. Она чуть приоткрыла рот и слушала так жадно, с таким детским восторгом в глазах, словно ей было от силы лет десять.
Я смотрел на нее из полумрака прихожей, и сердце сжималось от щемящей, острой нежности. Лизавета… Дамочка-то моя уже на сносях, тяжелеет с каждым днем. Господи, знал бы кто, как я был счастлив, когда выяснилось, что она беременна!
В той, другой реальности, что я знал, у нее не было детей. То ли мужики попадались никчемные, не способные заделать дитё, то ли, наоборот, слишком много их было в ее бурной молодости. История стыдливо умалчивает о тех кустарных абортах, которые ей приходилось делать. А представить себе последствия таких процедур в этом веке, с его диким, мясницким уровнем медицины, было просто страшно.
А теперь вот она — сидит, поглаживает округлившийся живот. Живая, здоровая, носящая под сердцем новую жизнь. И лишь тихонько сокрушается, что муженек ее далеко, государевым делом занят.
А муж ее сейчас там, в степях, в поту и пыли рубит новые остроги. И не по одному лишь Изюмскому шляху, а сразу по трем направлениям, наглухо перекрывая укрепленными фортециями всё Дикое поле, беря этот кровоточащий, опасный рубеж под стальной имперский контроль.
Иначе нельзя. Посылать туда крестьян на верную смерть от татарского аркана — преступно. Даже если на мгновение отбросить мораль и посмотреть на всё глазами циничного правителя: хороший крестьянин нынче — это самый ценный, стратегический ресурс. И пока у нас еще не сформировалось сословие крепких военных поселенцев-отставников, на которых я делал главную ставку, каждого мужика в тех местах нужно беречь как зеницу ока. Обеспечить всем: землей, плугом, мушкетом, лишь бы он вгрызался в эту благодатную целину, способную в будущем накормить хлебом всю Великую Империю.
— Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало! — весело, с озорной искрой выкрикнула Наташа последнюю строчку и захлопнула книгу.
Комната выдохнула. Все радостно рассмеялись, хлопая в ладоши, разрушая сказочное оцепенение.
— Батюшка! — первой заметив меня в дверях, воскликнула Аннушка. Ее глаза сияли. — Такие сказания нужно в печать пускать больше! Уж больно ладно у тебя эти сказки выходят!
Я улыбнулся ей в ответ, шагнув в свет свечей, но на душе скребанули кошки.
Моя умница Анна. Ее свадьбу мы всё откладываем и откладываем. Август уже стремительно клонится к закату, короткое северное лето уходит, обдавая стылыми ветрами, а она всё еще не замужем. И виной тому политика и кровь.
То подлое покушение на герцога Голштинского, случившееся после обнародование им о Союзе России и Голштинии, а фактически, что о вассалитете, не прошло для него даром. Какое-то время израненный жених отлеживался у себя в герцогстве, балансируя на грани жизни и смерти, затем тяжелым морским переходом через Киль добирался до Петербурга.
И только сейчас, находясь под круглосуточным, фанатичным надзором Блюментроста и его врачебной банды, герцог начал хоть немного розоветь и вставать на ноги.
Но всё решено — свадьбе быть. Уже через неделю, несмотря ни на что, мы ее сыграем. А пока Анна Петровна, стараясь казаться увлеченной чтением племянницы, бросала быстрые, жадные взгляды на сестру. Елизавета своей беременности никак не выпячивала, не демонстрировала, но я, как отец, отчетливо читал по глазам старшей дочери: Анна отчаянно, по-женски завидовала этому тихому, зреющему внутри сестры материнскому счастью.
И тут уютную тишину дворцовых покоев разорвал истошный многоголосый ор.
Снаружи донеслись яростные крики дежурных офицеров, срывающих глотки в отдаче резких команд, следом послышался звон бьющегося стекла и глухой топот десятков кованых сапог. А затем…
— Бабах! — тяжелый, сотрясающий самые фундаменты дворца удар. Громыхнула крепостная пушка.
Все признаки того, что начался штурм Петергофа. Хотя что тут брать? Ни вала, ни стен, ни бойниц с пушками. Но, между тем, всяко же может быть.
Дети, ну и одна явно женщина, замужняя даже… Не перестаю удивляться, что Лизкин раньше Аннушки выскочила замуж и уже в тягости. Так вот, в комнате разом все ахнули и сжались в комочки. Они непроизвольно подались вперед, ко мне, словно я — большое, всесильное божество — мог прямо сейчас раскинуть руки, накрыть их невидимым щитом и спасти от любой надвигающейся беды.
И я ведь действительно мог. Но только не в этот раз.
Лицо мое мгновенно превратилось в каменную маску. Я резко, по-военному крутнулся на каблуках и вышел из покоев, бросив на ходу начальнику личного караула:
— Действовать по Первому плану!
  
Маховик завертелся. «Первый план» означал абсолютную, параноидальную жесткость протокола. Все гвардейцы, находившиеся во дворце и на прилегающей территории, не задействованные непосредственно в отражении атаки, были обязаны мгновенно забаррикадировать все входы и выходы, заняв огневые позиции у каждого окна.
Одновременно с этим вестовые уже неслись к берегу Финского залива, чтобы прыгнуть в легкие катера и на пределе человеческих сил идти на веслах в Кронштадт поднимать тревогу флоту. Другая группа вестовых должна была немедленно прорваться сквозь кольцо оцепления в противоположную от Петергофа сторону — туда, в тайные лесные заимки, где их круглосуточно ждали оседланные кони, чтобы лететь карьером в Петербург за гвардейскими полками.