Добить льва (СИ)

Он побледнел, но упрямо вздернул подбородок. Умен, шельмец. Весь в отца, только без отцовской инфантильности.
— Да, дедушка. Мне учителя говорили о том, что свои личные чувства император обязан отринуть во имя государства, — мальчик вдруг прищурился, и в его голосе прорезалась неожиданная дерзость. — Но, Ваше Величество… ты же сам свои чувства не отринул? Сейчас при дворе только и разговоров о том, сколь пышным будет твое венчание с княжной Кантемир.
  
Я хмыкнул, пряча усмешку в усах. Уел деда. Уел грамотно.
Есть такое непреложное правило воспитания: хочешь чему-то научить — покажи пример. А тут, со стороны, выходит форменный конфуз: только-только разошелся с одной женой, сослав неверную Екатерину прочь с глаз долой, как уже тащу под венец другую. И ведь не объяснишь этому смышленому пацану, что человек-то я теперь другой. Что в этом огромном, изношенном теле живет разум из далекого будущего.
Оттого у меня и потребности теперь иные, и симпатии к женщинам выстроены иначе. Мне не нужна была разбитная маркитантка Марта Скавронская. Мне нужна была умная, образованная, преданная Мария Кантемир — женщина, с которой можно говорить о государстве, а не только о балах.
— Будет об этом, — строго, отрезая пути к отступлению, сказал я. Мальчик мгновенно замолчал, поняв, что грань переходить не стоит.
Я повернул голову к замершему у дверей секретарю:
— Макаров! Давай распорядись, чтобы писцы каждое слово, в кабинете сказанное, на бумагу клали. Начинаем наш спектакль. Очная ставка, так сказать. Зови первым австрияка. Савойского.
Макаров бесшумно скрылся за дверью.
Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза, прокручивая в голове диспозицию. Ситуация складывалась презабавная. Хотелось сравнить Россию с румяной девкой на выданье, за которую два ухажера уже готовы биться на кулаках.
Хотя нет, метафора неверна и даже оскорбительна. Скорее наоборот: нынешняя Россия — это молодой, плечистый, играющий опасной силой парень, за сердце и кошелек которого насмерть вцепились друг другу в волосы две девицы. Причем обе весьма легкого поведения. Одна — меркантильная, прожженная ганноверская торговка, а вторая — пышная, лощеная, затянутая в имперский корсет дама по фамилии Венская.
Признаться честно, там, в своем будущем, изучая историю по учебникам, я и подумать не мог, что именно сейчас, в тысяча семьсот двадцать пятом году, в Европе сложится ситуация, до боли напоминающая военно-политический кризис перед Первой или Второй мировой войной.
Континент с треском раскололся надвое. Сформировались два глобальных блока. С одной стороны — Ганноверский альянс: Англия, Франция, Пруссия, подмявшие под себя север. С другой — Венский союз: внезапный, словно ренессанс из пепла, альянс извечных врагов — испанских и австрийских Габсбургов, поделивший центр и юг Европы.
И сейчас весь этот пороховой погреб ждал лишь одной искры. Ждал, какое слово скажет огромная, победившая шведов Россия. И теперь и покорившая Крымское Ханство, не убоявшееся турок.
Почему этот острейший геополитический узел так слабо отложился в исторической памяти моего родного времени? Теперь я понимал. В моей реальности Петр умер. Началась чехарда бабьих царствований, дворцовые перевороты. Россия, ведомая интриганами, безвольно примкнула к Венскому союзу, став удобным инструментом в руках Вены, но не равноправным партнером, диктующим волю. Противостояние размылось в череде скучных кабинетых войн.
Но отсюда, из-за этого дубового стола, расклад выглядел угрожающе серьезным.
Тяжелые створки дверей распахнулись. В кабинет вошел принц Евгений Савойский — живая легенда, лучший полководец Империи.
Я не стал чиниться. В последнее время я принимал послов и сановников именно здесь, в рабочей обстановке, не тратя драгоценные часы на церемонии в тронном зале. Савойский, человек голубой крови, имевший при определенных раскладах даже права на французский престол, остановился на пороге. Я заметил, как его цепкий, выцветший взгляд скользнул по стенам.
Он явно был разочарован интерьером моего кабинета. Никакой позолоты, никаких гобеленов или зеркал венецианского стекла. Только полки с книгами, развернутые карты, модели кораблей да простая мебель. Кабинет мастерового, а не императора всея Руси.
Но когда наши взгляды встретились, принц подобрался. Он понял: здесь не играют в политес. Здесь решаются судьбы мира.
Да, не было в моей рабочей берлоге никаких слепящих глаз роскошеств, если не считать единственного старого венецианского зеркала в потемневшей раме. Кабинет русского императора был сугубо функционален, как капитанский мостик линейного корабля.
Вдоль стен высились тяжелые дубовые шкафы, туго набитые папками, уложениями и важнейшими документами, к которым я должен был иметь доступ в любую секунду. С простенка на меня строго взирал с парсуны батюшка, тишайший царь Алексей Михайлович.
Но главным сокровищем этой комнаты было то, что скрывалось за плотными бархатными шторами, занимавшими почти всю стену за моим креслом. Огромная карта мира.
Едва ли в эту эпоху существовала вещь дороже. Если бы кто-то из знающих мореходов — да что там мореходов, хотя бы просто образованных людей, знакомых с тогдашней географией, — заглянул за эти портьеры, он бы лишился дара речи. Или счел бы, что у русского царя окончательно помутился рассудок. Ибо на моем холсте дотошно, с пугающей точностью были прорисованы бесчисленные северные острова, льдистые проливы, очертания берегов, о которых здесь еще никто и не слыхивал. А главное — на ней во всех деталях были нанесены обе Америки, от ледяных шапок Севера до самого мыса Горн.
Никакой золотой запас империи, даже если бы я засыпал этот кабинет червонцами под самый потолок, не шел ни в какое сравнение с ценностью тех географических откровений, что прятались сейчас за зеленой тканью.
Но время тайн еще не пришло. Я вернул взгляд к гостю.
Евгений Савойский, затянутый в расшитый золотом мундир, тем временем отвешивал мне уже пятый или шестой глубокий поклон, картинно отставляя ножку в старомодном, тяжеловесном реверансе.
— Будет вам, принц, — прервал я его расшаркивания, тяжело опершись о столешницу. — Мы же здесь не какие-нибудь восточные сатрапы, требующие земных поклонов. Да и придворный этикет наших прямых предков, византийских базилевсов, мы давно переосмыслили. Так что оставьте политес, присаживайтесь, и поговорим как солдаты.
Я кивнул на кресло. К слову сказать, мода на поклоны в Европе уже начала меняться. Нынче в передовых салонах считалось достаточным вытянуть руки по швам и учтиво наклонить корпус, не выписывая ногами сложных кренделей и не размахивая шляпой, словно ветряная мельница.
Савойский с достоинством опустился в кресло, но мою шпильку без ответа не оставил.
— Ваше Величество, — с тонкой улыбкой произнес он, — не только в Византии или на диком Востоке правят бал бессмысленные условности. Вот, к примеру, в Лувре, покидая покои короля, вы обязаны пятиться спиной вперед не менее десяти шагов, рискуя переломать ноги.
Намек был прозрачен как слеза. Старый лис предлагал мне поддержать светскую беседу, попинав общих конкурентов. Ах, эти заносчивые, жеманные французы!
Я усмехнулся про себя. Как же это предсказуемо. Когда Россия ведет политику, выгодную «просвещенной Европе», нас называют великой державой. Но стоит нам оскалить зубы и пойти своим путем, не оглядываясь на их хотелки, как нас тут же запишут в дикари, варвары и неотесанные мужики. У пруссаков свои оскорбления, у британцев — свои. Все это шелуха.
  
— Признаться честно, принц, — я подался вперед, и мой голос зазвучал тяжело, как падающие камни, — из всего того балета, что происходит сейчас в Париже или Лувре, меня беспокоит лишь одно. И беспокоит весьма сильно. Тот факт, что пятнадцатилетний французский король решил связать себя узами брака с безродной девицей.
Савойский замер, его глаза блеснули хищным огоньком.
— Кто такая эта Мария Лещинская? — я повысил голос, не скрывая царственного раздражения. — Дочь польского выскочки, неудавшегося короля, который если и удерживал власть в своей Речи Посполитой, то очень недолго! Исключительно благодаря предательству и на остриях шведских штыков! Версаль бросает нам вызов, принц. И мы это видим.