Добить льва (СИ)

— «…Сей лживый владыка не смотрит на то, единоверец у него в неволе или иноверец, — срывающимся голосом читал писец. — Он жаждет лишь унижать и грабить даже братьев по вере. Встаньте, народ вольный! Сбросьте цепи, бейте хивинских шайтанов!»
— О Великий, неужто тебе доставляет удовольствие раз за разом глотать этот яд? — не выдержал стоявший у мраморной колонны бек Вали-Ахмед, командующий ханской конницей. — Зачем ты слушаешь лай неверной собаки?
  
Хан резко подался вперед. Лицо его потемнело от прилившей крови.
— А тебе, Вали-Ахмед, лишь бы стрелы по степи пускать! — сорвался на крик правитель, теряя драгоценное самообладание. — Твой умишко не способен понять: война теперь идет не только на поле брани! Она идет в умах! В умах наших рабов и дехкан!
Казалось, этот проклятый Меншиков притащил с собой через мертвые пески не только артиллерию, но и целую армию писарей с походными типографиями. Подметные письма разлетались как саранча по ветру, сея смуту не только в Хиве, но и в Бухаре, и в кочевьях казахов.
— Иди, Вали-Ахмед! И без головы этого уруса не возвращайся! — в бешенстве ревел хан, указывая перстнем на двери. — Я дал тебе отборные тумены, а сюда приползла измотанная горстка северных оборванцев! А ты уже готов загнать коня, убегая от их теней⁈
Бек скрипнул зубами. В его глазах полыхнул непокорный огонь. Он поклонился — но едва заметно, не так низко, как требовал древний этикет. И, не сделав положенных семи шагов спиной назад, почти сразу развернулся, подметая ковры полами халата, и тяжело зашагал к выходу.
Невиданная дерзость. Хан проводил широкую спину военачальника взглядом, чувствуя, как под ребрами ворочается липкий страх. Вали-Ахмед — не первый и не последний, кто позволит себе подобный демарш. Здесь, в раскаленном котле Средней Азии, на стыке цивилизаций, признавали лишь одно божество — Силу. Ум, хитрость и богатство шли следом. Если железная хватка ослабла, назовись ты хоть Царем Царей, хоть самим Императором Вселенной — уважения не прибавится. Стая разорвет слабого вожака.
Впрочем, законы власти пахнут кровью везде одинаково.
* * *
Александр Данилович Меншиков ждал.
Единственным изъяном в его безупречной диспозиции оказался дождь. Аномальный, тяжелый, выматывающий душу ливень превратил сухую землю в чавкающую жижу. Но ведь это скорее даже на пользу. Русское войско только на четверть конное, а вот хивинцы поголовно всадники. Кавалерия в такой грязи… Конная атака обессмыслена.
Тем не менее, русский лагерь обустраивался со страшной, неумолимой эффективностью. В короткие окна между ливнями вокруг ставок выросли сотни небольших глинобитных укрытий и бараков. И строили их отнюдь не солдаты — Меншиков, не моргнув глазом, согнал на земляные работы местное население из окрестных кишлаков.
Стройка шла даже сейчас, под секущим дождем. Месить и класть глину в лужах казалось делом невозможным. Но разве светлейшего когда-нибудь волновало слово «невозможно»? Узнав, что в зинданах у некоторых хивинских баев томятся православные невольники, Меншиков пришел в ярость и без суда вздернул виновных на виселицах. Кровавая, показательная расправа возымела мгновенное действие. Под страхом такой же смерти хивинцы голыми руками творили чудеса, опровергая законы физики и возводя стены под проливным дождем.
Светлейший князь берег своих. Он не давал надрывать спины ни бывшим гвардейцам, ни сводным отрядам «охотников»-добровольцев. И хотя русские мужики, собираясь в поход, предусмотрительно набрали с собой не только плотницких топоров, но и добротных кованых лопат, Меншиков запретил им марать руки.
Солдаты чистили замки мушкетов, берегли порох, вели разведку, имитировали атаки, ну и отдыхали. Грязную работу в империи Меншикова всегда делали те, кто ее проиграл.
Глину под проливным дождем месили бывшие рабовладельцы. Гордые баи и надменные мурзы теперь по колено в грязи возводили стены для русского лагеря. Александр Данилович считал это высшей формой справедливости. Как и то, что по окончании работ большинство из них непременно отправится к праотцам.
Пальцы светлейшего так и чесались отдать приказ — вырезать под корень всех, в чьих зинданах и кочевьях были найдены изможденные русские невольники. Но близился час переговоров. Нужно было говорить. Меншиков прекрасно знал правило большой политики: когда проливаются реки крови, дипломатия замолкает, и начинается резня до последнего вздоха. Пока же кровь лилась по капле, оставляя пространство для торга.
Тем временем армия Надир-хана уже вторые сутки стояла под проливным дождем у главных ворот столицы. Кони вязли в раскисшей земле, люди коченели и теряли волю. А Меншиков, словно издеваясь, приказал своим сотням постоянно имитировать атаки. Русские драгуны и союзная степная конница раз за разом с гиком вылетали из пелены дождя, неслись на позиции хивинцев, заставляя тех в панике хвататься за отсыревшие фитили мушкетов, — и в последний момент осаживали коней, разворачиваясь обратно.
Учитывая, что грязную работу в лагере делали пленные, эти ложные атаки стали для отдохнувших русских солдат единственной забавой. Развлечением, позволяющим выпустить пар. Особенно после того, как Меншиков железной рукой пресек в лагере любое насилие и мародерство.
И нет, светлейший князь не превратился в гуманиста. Просто он, как никто другой, знал: вседозволенность и вакханалия разлагают армию быстрее чумы. За мародерство теперь вешали. Впрочем, на самого главнокомандующего эти строгие правила не распространялись — свой личный, буквально на днях собранный из самых красивых пленниц гарем Александр Данилович распускать не собирался.
— Едут! Переговорщики едут! — раздался хриплый крик дозорного со смотровой вышки, сколоченной из драгоценного в этих краях саксаула.
Меншиков резко отвернулся от входа в шатер. В глазах его вспыхнул азарт хищника. — Давай ко мне камзол! Тот, расшитый золотом! — бросил он верному слуге. — Ваша Светлость, так может, и штиблеты с серебряными пряжками? Да треуголку с диковинным плюмажем? — с полуслова понял господина слуга.
Он знал: сейчас князь будет ломать азиатскую спесь. А для этого нужно ударить по их глазам роскошью, показать, что перед ними не оборванный походный атаман, а владыка Севера.
Не прошло и часа, как Александр Данилович Меншиков выехал навстречу хивинской делегации. Он восседал на великолепном золотистом ахалтекинце — коне куда более чистых кровей и ослепительной стати, чем те, на которых прибыли послы хана. Одно это уже было унижением.
Меншиков смотрел на закутанных в мокрые халаты переговорщиков с высоты седла, источая абсолютное, ледяное презрение. Он умел вести переговоры с позиции силы.
Трудно было поверить, что этот властный, одетый в золото исполин, от одного взгляда которого сейчас дрожала Средняя Азия, когда-то выбился из самых низов — то ли торговец пирогами с зайчатиной, то ли захудалый смоленский шляхтич «Алексашка».
Он прошел с Петром Великим сквозь огонь и воду, делил с ним ложе и поле боя, обладая умом невероятной глубины и прозорливости. Но безграничная жадность, воровство и желание вечно держать руки в государственной казне погубили его. Именно это толкнуло Меншикова на ту самую попытку государственного переворота. И он бы забрал трон… если бы каким-то чудом император Петр не выжил, восстав с одра болезни словно карающий ангел.
Теперь светлейший строил свою империю здесь, в песках.
— Мы готовы дать тебе много золота и отборного серебра. И, если пожелаешь, самых красивых женщин Хивы, — осторожно начал главный переговорщик хана, стараясь не смотреть в колючие глаза русского князя.
  
Меншиков внезапно побагровел. Он натянул поводья, заставив ахалтекинца угрожающе всхрапнуть.
— Ты пришел сюда оскорблять меня⁈ — громовым голосом рявкнул Александр Данилович, сжав рукоять палаша. — Обиды мне чинить вздумал, собака⁈
— В чем же… в чем я тебя обидел, светлый князь? — опешил хивинец.
Он растерянно переглянулся с двумя другими послами. В их глазах читался первобытный ужас. Они не понимали, где совершили ошибку.