Добить льва (СИ)

Вдоль стен выстроились писари, у каждого своя парта. Они без устали скрипели перьями, причем фиксировали не только мои слова. После проведенной с некоторыми из них беседы о том, что такое настоящий художественный и репортажный стиль, они старательно описывали в протоколах саму обстановку, детали интерьера и даже пытались передавать эмоции людей, собравшихся в тронном зале.
  
Я требовал живые статьи, чтобы их читали, как книги, малые рассказы. Так информация лучше запоминается, укладывается в сознании людей, большинство из которых не образованные вовсе, или «чему-нибудь и как-нибудь».
Но теперь-то мы будем учить основательно, хотя бы по нынешним временам, качественно. Не зря же тут собрались академики и будущая профессура Петербургского университета.
— Русская наука должна быть исключительно прикладной! — громко заявил я, оглядывая аудиторию. — Что означает сие требование, вам сейчас подробно переведут толмачи, но я поясню суть. Наука обязана служить на пользу государства. С одной стороны, любые открытия в механике, в химии, в металлургии и иных дисциплинах должны немедленно идти на мануфактуры и заводы, дабы ковать военную и экономическую мощь нашей державы, нашего Отечества.
Я выдержал паузу, вглядываясь в лица приглашенных иностранных светил.
— С другой же стороны, нам жизненно необходима история. История державности русской! Славная, великая история, идущая от наших корней, а не от немцев каких-нибудь заезжих, пытающихся доказать, будто мы сами управлять собой не могли. Мы должны искать и находить то, в чем были поистине велики наши предки. И кто напишет сие — русский ли человек, немец ли, француз — мне без разницы. Если труд будет честным и государству полезным, мы и деньгами щедро осыплем, и почестями не обделим. Главное — службу свою выполнять так, как должно.
Я еще раз тяжелым, цепким взглядом оглядел именитую профессуру и свежеиспеченных академиков, прибывших в Петербург со всей Европы.
Я не питал иллюзий. Я прекрасно понимал, что они приехали сюда отнюдь не для того, чтобы на славу работать ради возвеличивания неведомой им России. Они прибыли, чтобы получить легкие, шальные деньги. Кто-то клюнул на обещанные безграничные возможности и великолепно оснащенные лаборатории. Они мечтали о сытой, спокойной жизни, где никто не будет их дергать, а они смогут неспешно философствовать, выдавать абстрактные научные трактаты и тщеславно публиковаться в Европах за русский счет.
Но их ждало жестокое разочарование. Здесь им придется пахать на империю.
— В самом скором времени будет учрежден «Вестник Академии наук», — продолжил я, чеканя слова, чтобы переводчики успевали доносить смысл до иностранных умов. — Каждый из вас вменяется в обязанность минимум два раза в год публиковать в нем обстоятельную научную статью. Вы будете подробно описывать, чем именно занимаетесь и какие практические открытия были вами сделаны. Кроме того, когда откроется университет, каждый из вас будет нагружен профессорской работой и чтением лекций. Так что сидеть без дела, потягивая вино за казенный счет, здесь никому не придется.
Я выдержал театральную паузу и сменил тон на более мягкий, коммерческий:
— Но за реальные труды ваши к вам потекут и реальные деньги. Я ввожу правило: если чье-то техническое или химическое открытие будет внедрено в производство, то его создатель получит законную долю с прибылей этого предприятия. А это колоссальные деньги, господа! Столько, что вы в одночасье сможете стать богатейшими людьми Европы. От вас требуется лишь одно: изобретайте то, что реально поможет российским заводам, фабрикам и мануфактурам.
Последние слова о том, что здесь можно легально и очень много заработать, заметно оживили чопорную аудиторию. В глазах некоторых ученых мужей блеснул неподдельный интерес. Но нельзя сказать, что это в корне поменяло их изначальное отношение к делу — слишком уж прагматичным и приземленным казался им мой подход.
— Прошу великодушно простить, Ваше Величество, но как же тогда быть с науками о природе? — вдруг раздался звонкий, с легким немецким акцентом голос. — О растениях, о животных? Ведь их законы приложить к мануфактурному или заводскому производству напрямую нельзя!
Это высказался Иоганн Христиан Буксбаум. Сравнительно молодой медик и ботаник, не так давно приглашенный в Россию и уже успевший доказать свою полезность в Персидском походе. По-хорошему дерзкий, уверенный в себе. Впрочем, именно таким, с горящим взором и въевшимся в пальцы соком диковинных трав, и должен быть первый ботаник учреждаемой Академии наук. Настоящий ученый-естествоиспытатель, готовый ради редкого мха лезть в любую чащу.
Я бы пригласил еще и Карла Линнея, но, как оказалось, он еще и не в курсе того, что станет одним из знаменитейших ученых нынешнего столетия. Жаль… Наши отношения со Швецией вряд ли могут быть в будущем столь доброжелательными, чтобы шведы приезжали в Петербург в университет.
— Резонный вопрос, господин Буксбаум, — благосклонно кивнул я. — Ну, допустим, если говорить о травах, то исследовать их надлежит не токмо ради праздного любопытства, но для нужд фармакологии и Аптекарского приказа, дабы было чем лечить армию и народ. Но, как я уже говорил ранее, подробное описание природных богатств, рудных жил и красот нашей необъятной империи будет щедро оплачиваться из казны отдельной строкой. Нам нужны масштабные, подробные экспедиции, подобные той, в которой вы изволили собирать гербарии в Малой Азии. Земли наши не изведаны, и кто знает, какие полезные злаки, лечебные коренья и диковины кроются в Сибири да на восточных рубежах. Дерзайте, казна вас поддержит.
Глядя на лица ученых, я прекрасно понимал, что уже завтра кое-кто из этой блестящей плеяды начнет паковать чемоданы, чтобы сбежать обратно в уютную Европу. Тот же Леонард Эйлер, величайший математик, которого я меньше всего хотел бы отпускать из Петербурга, еще два дня назад смотрел на столицу России глазами, полными скепсиса, сомнения и откровенного неудовольствия. И скрывать свое разочарование моими утилитарными порядками он явно не был намерен.
Ну что ж. Если мы лишимся кого-то из них, даже если это будет сам гениальный Эйлер, не думаю, что империя от этого смертельно пострадает. В моей прошлой реальности тот же Эйлер годами формально числился русским академиком, исправно получал солидное жалованье из казны Российской империи, но при этом преспокойно жил и работал в Берлине, принося славу прусскому королю.
Впрочем…
— Это не учебные пособия, это… шедевр, — говорил Эйлер при нашей встрече.
Я дал ему учебник за первый курс, предназначенный Славяно-Греко-Латинской академии. Составлял я его сам, из собственного разумения. Что-то, но математику я знал хорошо, было бы сложно в моей профессии не знать. Проблема была, чтобы структурировать… Но с этим справился. Начал составлять, как в голову полезли образы тех учебников, по которым я учился. Потом только нужно было узнать, а знакома ли, например, теорема Виета нынешнему поколению. Да… Как и немало чего. А логарифмы я не стал пока трогать, даже тригонометрию еще не беспокоил. Но все в будущем.
Ученые зашептались. Я давал возможность высказаться, поделиться впечатлением. Нет, не праздно просиживать штаны они тут будут за казенный счет. Только прикладная наука. Фундаментальные же открытия можно распределять между учеными, исподволь.
Кому-то намекнуть… Мол, откуда берется электричество? Молния, статическое? А может вот потому? И вот так можно «собирать» электричество… Или: «А что будет, если накачать большой шар? Взлетит же человек?».
  
Для чего нам нужен такой прагматичный подход? Только лишь для того, чтобы пускать пыль в глаза и поддерживать эфемерный имидж Петербурга как одного из просвещенных центров Европы? В этом, конечно, есть свой политический смысл, но это слишком мелко, чтобы бездумно транжирить на это казенные средства, когда стране нужны пушки, сталь и новые мануфактуры.
В тронном зале повисло гробовое молчание. Все собравшиеся переваривали услышанное. Ожидаемая ими манна небесная и безусловный золотой дождь из рук русского царя на них так и не пролились.