Европа: Пробуждение

Экипаж собран тщательно, слишком тщательно. Каждый из них – идеален на бумаге, но в каждом я вижу трещины.
Ли Вэй – наш биолог. Он смотрел на Европу так, как фанатик смотрит на икону. Его вера в жизнь за пределами Земли пугает больше, чем её отсутствие. Он будет готов открыть шлюз собственными руками, лишь бы прикоснуться к тому, что сочтёт «священным». Его рвение делает его опасным. Или идеальным союзником, если он догадается о второй цели миссии.
  
Иван Петров – пилот. Его досье безупречно: армейский опыт, десятки миссий, дисциплина, выучка. Настоящий солдат, человек приказа. Но солдаты ломаются особенно страшно – не наружу, а внутрь. В нём есть что-то, что держится за прошлое крепче, чем за будущее. Я видела, как он гладит медальон, который всегда носит при себе, как будто в нём единственная причина, по которой он ещё дышит. Он следует приказам. Но чьим приказам он будет следовать, если мой секретный приказ войдет в противоречие с безопасностью экипажа?
Сара Аль-Мансур – инженер. Ей двадцать семь. Слишком молода, слишком неопытна для миссии, от которой зависит так много. Кто-то заплатил за её место. Я вижу, как она смеётся – нарочито, громко, чтобы не слышать собственных страхов. Но смех – это маска. Под ней вина и цепь обязательств, которые рано или поздно придут за ней. Ридер мог шантажировать её, купить её молчание. Или она здесь, чтобы следить за мной?
Алекс Кейн – техник. Его сарказм режет, как нож, и кажется, будто он держит нас всех на безопасной дистанции. Но в его голосе слышится отчаяние. Люди, которые верят только в машины, всегда выходят из строя первыми, когда сталкиваются с тем, чего нельзя объяснить чертежом или схемой.
Амаду Деалло, наш врач-психолог. Вечно улыбается, как актёр, который боится забыть важную реплику во время дубля. Он видел слишком много нервных срывов и знает, как близка грань, особенно в мёртвом космосе. Но его собственные руки дрожат, когда он думает, что никто не смотрит. Сможет ли он сохранить рассудок экипажа, когда я отдам свой роковой приказ – рискнуть всем ради образца?
Мы одинокие путники. Наш корабль цел. Но по мере приближения к спутнику мы всё сильнее ощущаем как радиационный пояс Юпитера давит на мозги. В ушах звенит, будто целый хор поёт где-то за переборкой. Амаду говорит – это адаптация к условиям глубокого космоса. Я знаю – это начало. Европа-1 слышала то же самое, перед тем как их записи превратились в бессвязный поток.
Нас семеро. Вернее, будет шестеро, внизу, на «Европе-2». А седьмой – наверху, на «Магеллане». Майя Сёренс, наш оператор связи и главный штурман-навигатор. Её миссия – ждать. В одиночестве на орбите, пока мы будем ковыряться во льдах. Ридер назвал это «стратегическим резервом». Я называю это – заложником. Если с нами что-то случится, она останется одна, с приказом либо ждать невозможного чуда, либо лететь обратно с вестью о провале миссии. Самая одинокая женщина в Солнечной системе. Иногда я ловлю себя на мысли, что завидую её тишине. Но лишь иногда. Потому что одиночество на орбите может быть страшнее, чем в эпицентре бури.
Мы не первооткрыватели. Мы не исследователи. Мы – воры, пришедшие в чужой дом, чтобы забрать то, что нам не принадлежит. И я – их капитан, ведущий на смерть ради призрака погибшего мужа и амбиций безумного корпората.
Мы нарушители. И я – худшая из них.
День 1 после выхода на орбиту Европы.
– Итак, русский пилот и по совместительству шут гороховый, – раздался голос из динамиков. – А вы знали, что лучший муж – космонавт? У него зарплата большая, по полгода в командировке, а если возвращается, то вся страна знает…
Недовольный звук – Амаду тяжело вздохнул в микрофон:
– Иван, твои шутки тупее моего ботинка. Мозг и так еле справляется с этим дурацким шумом. Мне совсем не до шуток.
Иван Петров щёлкнул переключателем и развернулся в кресле:
–Расслабься, док. Юпитер тебя не съест. А вот скука – запросто. Капитан, как самочувствие?
Я допила концентрированный кофе и оторвалась от планшета с телеметрией:
– Стабильно. Все системы в норме. Насколько «норма» применима к месту, где воздух делают из переработанного углекислого газа, а от радиации защищают сантиметры углепластика.
– О, наш капитан – оптимист, – прокомментировал Алекс, не отрываясь от экрана бортового компьютера. Его пальцы танцевали по сенсорной панели, правя алгоритмы ИИ – «Хранителя».
– Реалист, Алекс, – поправила я. – Мы на передовой. Ошибки нам не простят.
Люк открылся, и в каюту, отталкиваясь от переборки, вплыла Сара с паяльником в зубах и снятой панелью узла связи. Волосы, вырвавшиеся из хвоста, плавали вокруг головы, как тонкие водоросли.
– «Хранитель» капризничает, – пробормотала она, едва не выронив паяльник, затем вытащила его и махнула панелью. – Шлюзы на деке-B периодически теряют связь. Провожу диагностику. Похоже на электромагнитные помехи.
– Вокруг Юпитера? – саркастично хмыкнул Алекс, не отрываясь от своего терминала. – Да тут всё чисто, как в монастыре. Мой «Хранитель» работает лучше, чем я сам после трёх лет путешествия. Ищи проблему в своих железяках.
– Мои «железяки» держат нас в живых, Кейн, – парировала Сара. – Твой код – не более чем набор виртуальных нулей и единиц. Всё равно что заклинаний без материи.
Алекс повернулся к ней, лениво оттолкнулся и подплыл ближе.
– Заклинания, говоришь? Ну, раз так, то я местный волшебник. А ты кто тогда? – он кивнул на панель. – Местный шаман с паяльником?
– Лучше быть шаманом с паяльником, чем волшебником без мозгов, – отмахнулась Сара, и уголки её губ поползли вверх.
В этот момент мимо проплывал Амаду, вцепившись в запечатанный пакет с инструментами.
– Дети, только без дуэли на гаечных ключах, – сказал он с усталой улыбкой. – Мы ещё даже не приземлились.
Сара театрально закатила глаза и ткнула снятой панелью в сторону Алекса:
– Слышал, «волшебник»? В следующий раз сам будешь чинить эту консервную банку.
Алекс усмехнулся и развёл руками:
– Если я принесу тебе кофе, ты извинишься?
Я наблюдала за своеобразной дружбой, так сказать, обменом – программист против инженера, абстракция против физики. В этом споре не было злобы. Пока это была игра. И именно такие игры спасают команду от пустоты вокруг.
Шлюзовая дверь распахнулась в третий раз, и Ли Вэй буквально впорхнул в отсек, глаза горели.
– Капитан! Данные с предварительного зондирования! Вы не поверите!
Он подключил планшет к центральному монитору. На экране зависла модель Европы: лоскуты льда, трещины, расселины. Все замерли.
– Мы сканировали район посадки Европы-1. И… мы нашли её!
Внизу, у края огромной расщелины, лежал искажённый контур – наполовину вмёрзший корпус, узлы, изломанные рамы. Маленькая точка – разбитый посадочный модуль.
– Боги… – прошептал Иван. – Они действительно здесь.
– Это не всё, – голос Ли дрожал. – Смотрите на тепловую карту. И на биосигнатуры.
Карта изменилась. Вокруг обломков, особенно у посадочного модуля, по льду тянулись яркие пульсирующие жилы. Они уходили вглубь, образуя сложную сеть, похожую на мицелий. Биосенсоры показывали активность, не похожую на простые микробы – сложные органические цепочки, масса и структурированность.
– Они… выросли, – прошептал Ли. – Колонии. Они поглотили корабль. Он стал частью экосистемы – удобрением?
Комок в горле перехватил дыхание. Мой муж был там. Вмёрзший в лёд. Ставший частью этого… чем-то…
  
– Есть сигналы? – спросил Алекс. Его сарказм исчез вместе с цветом лица. – ЭМ-излучение? Что-нибудь?
– Ничего вразумительного, – ответил Ли. – Сплошной шум. Но есть паттерн. Очень слабый, на грани погрешности. Повторяющиеся последовательности – как в том сигнале, что поймали с Земли.
– Может, это геологическая активность? – предложила Майя. – Криовулканизм, трение льдов.