Как воспитать монстра. Исповедь отца серийного убийцы

— Больше, чем один. По крайней мере, трое.
Три.
Три убийства.
По крайней мере.
Что делает отец с такой информацией?
Я сделал то, что делал всегда. Я погрузился в странную тишину, которая не была ни сердитой, ни угрюмой, ни печальной, а просто тишиной, оцепенением, ужасной, невыразимой пустотой. Ошеломленный и неспособный справиться с мыслями, которые вихрем проносились в моей голове, я машинально вернулся к рутинной задаче, которую я выполнял непосредственно перед звонком моей матери, в данном случае редактированию методов анализа для кремнезема. Послушно, тщательно, с глубочайшей концентрацией я сосредоточился на вопросах химической методологии.
Это не значит, что у меня не кружилась голова от всего, что мог натворить мой сын, от всех оставшихся без ответа вопросов о его преступлениях, или даже от причудливого видения множества полицейских чиновников, роящихся в доме моей матери, но только то, что я навязчиво возвращался к тому, что оставалось стабильным и предсказуемым в моей жизни: старое убежище лаборатории.
В течение всего этого долгого дня я никому не рассказывал о том, что случилось с Джеффом. Вместо этого я просто старался сохранять спокойствие, вести себя так, как будто ничего не произошло. Вокруг меня мои коллеги смеялись, шутили и занимались своими обычными делами. Мой коллега по офису рассказал о некоторых листах аналитических отчетов, независимо от того, были ли заполнены эти конкретные образцы или нет. Я отвечал на его вопросы с твердым профессионализмом, который в тот момент казался единственной бесспорно надежной чертой моей жизни.
В течение следующих нескольких часов мой внутренний мир приобрел зловещую атмосферу темной и отчаянно охраняемой тайны. Однако это было не новое для меня чувство, а то, к которому я с годами привык. В 1988 году, когда Джеффа арестовали за растление малолетних, я держал это в секрете. Я также держал в секрете все остальное, что узнал после этого. Я держала в секрете предыдущий арест Джеффа за непристойное поведение. Я держал в секрете его гомосексуальность, его пристрастие к порнографии, его кражу манекена из универмага, все держал в секрете. Я сам не замечал, как умолчание начало окутывать мою жизнь, превращая самую глубокую ее часть в тайник в подвале.
Теперь эта самая тайная, тщательно охраняемая и тщательно охраняемая жизнь вот-вот должна была взорваться. Сама мысль о таком внезапном, ужасном и глубоко личном разоблачении ввергала меня в когнитивный диссонанс.
Я не терял связь с реальностью окончательно. Например, я не надеялся, что внезапно зазвонит телефон и кто-то скажет: «Первое апреля, никому не верь». Я просто старался свести к минимуму информационный обмен с окружающим миром. Я позволил себе поверить, что, хотя Джефф мог быть замешан в убийстве, он не был настоящим убийцей. Я принял тот факт, что, возможно, кто-то действительно был убит в квартире Джеффа, но я стоял на том, что убийство могло быть совершено не Джеффом. Возможно, моего его подставили. Возможно, все улики против него были косвенными. Возможно, Джефф только обнаружил тела и из-за этого случайного открытия оказался в центре серии убийств, к которым он не имел никакого отношения. Я отчаянно пыталась удержать своего сына в роли жертвы, человека, который по несчастью попал в ловушку ужасных обстоятельств.
Такие предположения погрузили мой разум в состояние нереального и мечтательного подвешивания. Я буквально чувствовал, что висну над своей жизнью, над жизнью Джеффа, над всем, кроме мелких лабораторных задач, которые я продолжал выполнять с яростной интенсивностью. Но даже когда я работал, меня иногда бросало в жар, как будто мне периодически делали инъекции антигистаминных препаратов или ниацина, волны жара пробегали по моей груди и голове. Это было так, как если бы мое тело начало посылать свои собственные сигналы бедствия, предупреждая мой разум, что он не сможет вечно скрывать правду.
Но какую истину? Правду о том, что мой сын был убийцей? Или правда о том, что моя жизнь была связана с его жизнью, погружаясь в те же зыбучие пески?
 
Каким бы ужасным это ни казалось мне сейчас, я знаю, что моя основная эмоциональная реакция в тот первый ужасный день была основана на страхе быть разоблаченной, моя жизнь полностью и обнаженно раскрыта, и мучительном смущении, которое вызвал бы у меня такой процесс. Джефф достиг дна как сын, абсолютного дна, и я чувствовал, что он тянет меня вниз вместе с собой, втягивая в полный хаос, который он устроил в своей жизни, и сделал это публично.
На протяжении всего этого бесконечного дня этот глубокий, личный страх неуклонно нарастал. Чтобы избежать этого, я продолжал концентрироваться на своей лабораторной работе. Я выполнял задание за заданием, мой разум был полностью сосредоточен на деталях, как будто с помощью такой абсолютной и исключительной концентрации я мог продолжать избегать пугающего беспорядка, который внезапно захлестнул другую часть моей жизни, ту, которую я жестко контролировал.
Несмотря на то, что мозг жаждал действия, я не прекращал работать примерно до половины восьмого. У меня не было другого выбора, кроме как завершить бесконечные незавершенные дела и проинформировать своего руководителя, прежде чем я уеду на неопределенный срок в Милуоки.
В какой-то момент на долгой дороге домой я остановился на одной из остановок для отдыха на автостраде Пенсильвания-Огайо и позвонил Шери. Она сказала мне, что ей удалось посадить меня на ранний утренний рейс в Милуоки вместо того, который был запланирован на более поздний вечер. Я почувствовал облегчение, потому что хотел обрести некоторое душевное равновесие с Шери, прежде чем отправиться к неизвестным ужасам в Милуоки. Мой разум находился в подвешенном, нереальном состоянии, в игре кружащихся, разрозненных образов. Больше всего на свете я ловил себя на том, что заново прокручиваю жизнь своего сына. Я снова увидел его младенцем, потом маленьким ребенком, играющим со своей собакой. Я видел его маленьким мальчиком, катающимся на велосипеде. Я видела его глаза, когда мы выпустили птицу. Я хотел вернуть его в то раннее детство, заморозить его там, чтобы он никогда не смог выйти за пределы невинности и безобидности своего детства, никогда не дотянуться ни до кого из людей, чьи жизни он разрушил… никогда не донес бы хаос до моей упорядоченной жизни.
Каждый раз, когда я думал о Джеффе постарше, я отталкивал его в сторону, запирал в чулане, душил в темноте, где он сидел наедине с тем, что он натворил. Я даже не хотел думать о том, что он мог бы сделать, вспоминать о такой возможности. При одной мысли об убийстве мой разум отключался или смещался в сторону — маневр, который я буду использовать еще нескольких месяцев.
* * *
Когда я приехал, Шери была дома. Она вернулась где-то в пол-восьмого. Ее ждала патрульная машина шерифа, и она немедленно пригласила троих мужчин, двух помощников шерифа и капитана, в дом. Капитан с большим беспокойством представился, а затем спросил ее, не мать ли она Джеффа. Шери ответила, что она его мачеха и что ей уже известно, что Джеффа арестовали. Капитан сказал моей жене, что он и его люди готовы помочь нам всем, чем смогут, стоит только позвонить.
Когда я вернулся домой, Шери рассказала мне обо всем этом, и впервые мы осознали всю жуткость нашей ситуации, всю чудовищность перемен, которые внезапно произошли в нашей жизни.
Мы больше не были просто родителями и никогда ими больше не будем. Мы были родителями, и я, в частности, был отцом Джеффри Дамера. Джеффри, а не Джефф. Джеффри Дамер был кем-то другим, официальным опубликованным именем. Даже имя моего сына стало достоянием общественности, чужим для меня, обозначением в прессе.
В ту ночь я начал ощущать тяжесть публичной идентичности моего сына сильнее, чем когда-либо прежде. Включив одиннадцатичасовые новости, я сидел в своей гостиной и видел, как лицо моего сына заполнило экран. Переключаясь с канала на канал, я видел, как одно и то же лицо мелькало передо мной снова и снова, наряду с другими фотографиями и новостными видеороликами, фотографиями его жилого дома, людей в масках, снимающих чаны, огромный синий барабан и приземистый кухонный морозильник. Я видел, как они достали холодильник, который он так небрежно открыл для нашего осмотра в тот день, когда мы посетили его квартиру. Только на этот раз его тащили вниз по лестнице и затаскивали в полицейский фургон. Я видел орды официальных лиц, когда они входили и выходили из здания, значение которого для меня до той ночи было просто случайным. На других фотографиях и видео эти же легионы сновали по маминому дому в Вест-Эллисе с чувством высочайшей занятости и важности. Все это казалось сюрреалистичным.