Черные ножи 3 (СИ)
— Жаль, что вы, Александр Александрович, у нас столь редко бываете, — явно польстил молодой, — вот бы вас на место Жданова, уж мы бы им всем показали!
— Ну-ну, ты это прекрати! — рассердился солидный. — Партия прекрасно знает, кто на каком месте необходим! У меня и своих дел хватает, знаешь ли!
— Понимаю, — закивал молодой, — у главреда «Литературной газеты» свои заботы… и все же, хорошо, что вы и про нас не забываете!
— Забудешь тут… да и прорваться в город практически невозможно, если бы не знакомые моряки, черта с два я бы здесь оказался. Довезли на катере через Ладогу. Правда, по дороге едва не утонули…
А мужик-то далеко не трус! Не каждый решился бы пробираться в блокированный немцами город, пусть даже конечная цель того стоила. Кто же передо мной?
Память моя в последнее время работала не просто превосходно, а идеально. Все, что я когда-либо слышал, пусть даже краем уха, теперь, при желании, мог вспомнить и воспроизвести. А так как читать в молодости я любил, и не только приключенческую литературу, а и вполне серьезные исторические исследования, мемуары и воспоминания, то и доступный архив знаний у меня оказался выше среднего.
Итак, писатель и по совместительству главный редактор «Лит.газеты»… лишь одного известного мне автора этих лет звали Александр Александрович… неужели?
— Товарищ Фадеев? — рискнул предположить я, подойдя вплотную к беседующим и открыто им улыбаясь.
— Мы знакомы? — чуть прищурился писатель.
— Нет, но я являюсь большим поклонником вашего таланта еще со времен «Разгрома»! — я протянул ладонь и Фадеев, подумав мгновение, пожал ее. Крепкая у него хватка. — Жаль только, давненько ничего нового не писали…
Александр тут же помрачнел. Видно было, что тема эта ему крайне неприятна.
— Вот кончится война, — хмуро ответил он, — и будут новые книги. Не до них пока…
— А мне вот кажется, что как раз сейчас людям нужны хорошие книги, — возразил я. — Каюсь, случайно услышал ваш разговор. Ваш товарищ совершенно прав, музыка — это жизнь и надежда! Но и книги — это великая сила. Правильное слово дает идею, а за идею люди идут на смерть. Слышали ли вы историю о молодых подпольщиках, членов «Молодой гвардии», убитых фашистами? Я понимаю, что подобных примеров нынче масса, но тут случай особый. Их изувеченные тела нашли в феврале в шурфе краснодонской шахты…
И я начал было рассказывать эту историю, как помнил. В свое время она произвела на меня столь сильное впечатление, что я впервые в жизни понял значение слова «ненависть». Мне настолько нестерпимо жалко было молодогвардейцев, больно за их столь короткие и так страшно оборванные жизни, что я от всей души возненавидел тех, кто сотворил с ними подобное зверство.
Фадеев прервал меня:
— О таких вещах нельзя говорить впопыхах. Молодой человек…
— Дмитрий, — представился я.
— Так вот, Дмитрий, если у вас есть хотя бы час свободного времени, то я бы выслушал все подробности, вам известные. Предлагаю пройти внутрь этого прекрасного здания и спокойно поговорить.
— Но комендантский час… — спохватился было я.
— Я выпишу вам справку, — пожал плечами Александр, — в крайнем случае, переночуете здесь. Вас покормят, обещаю!
— Соглашайтесь, — вступил в разговор высокий, — вдобавок вы еще и на наш вечерний концерт попадете. Когда еще услышите, как сам Софроницкий на пианино играть будет!
— Ну что же, товарищи, — мне оставалось лишь развести руками, — я совершенно не против закончить этот вечер в столь неожиданной, но приятной компании.
Мы прошли в «Асторию» и никто не преградил мне дорогу. На этом выходе вообще не имелось охраны. Вполне вероятно, что Фадеев и его собеседник, имени которого я так и не выяснил, вышли покурить через обычно запертые двери. Что же, тем проще…
Первый, кто нам встретился в полутемном коридоре, был сурового вида мужчина с совершенно седой пышной бородой и столь же массивными усами. Заметив нас, мужчина по-старомодному поклонился и произнес:
— Кажется, уже началось. Надо бы поторопиться, негоже подобное пропускать!
— Да, знаете ли, Иосиф Абгарович, заболтались вот, — смущенно, как нашкодивший подросток, ответил Фадеев. Было совершенно понятно, что авторитет бородатого для него непререкаем.
— Сам Орбели, — шепнул мне молодой на ухо.
Все ясно, с директором Эрмитажа и действительным членом академии наук СССР лучше было не спорить — он был незыблемой глыбой и абсолютной величиной. Во многом благодаря нему эрмитажные ценности сумели спасти вовремя. Уже через несколько дней после начала войны первый эшелон был отправлен из Ленинграда в глубокий тыл. Орбели заранее позаботился о составлении списков экспонатов, нашел упаковочные материалы для всего фонда и лично следил за тем, как происходила погрузка.
Александр взял Орбели под руку и оба неспешно пошли вперед. Академик шел медленно, сильно хромая. Мы шествовали следом на почтительном расстоянии.
Госпиталь в «Астории» жил своей бурной жизнью, ничуть не обращая внимания на то, что было за окнами. По коридорам носились медсестры, целеустремленно шагали врачи, у некоторых номеров толпились пациенты. Охраны, к счастью, я не заметил. Да и попадись она, вряд ли на меня обратили бы особое внимание — я ничем не выделялся среди прочих.
Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, мы добрались до углового номера люкс, двери которого были чуть приоткрыты, а изнутри доносились негромкие мелодичные звуки.
В номере было не протолкнуться — на импровизированный концерт собралось человек тридцать-сорок, все по-уличному одетые — в пальто, куртки, шапки. Кому хватило мест — сидели на стульях и табуретах, остальные толпились за их спинами. Горело несколько свечей. В номере было прохладно. Играла музыка.
Орбели тут же уступили один из стульев, и он, не возражая, тяжело опустился на него, стараясь производить как можно меньше шума.
За пианино сидел худой мужчина лет сорока, на его руках были перчатки с вырезанными пальцами. Его слушали молча, затаив дыхание.
Никогда прежде я не слышал подобного исполнения «Симфонии №5» Бетховена. Тревожность и взлет, опасность и падение. Это был абсолютный восторг, катарсис. Насколько я был далек от классической музыки, но сейчас проникся до глубины души, и потом, когда последние звуки стихли, неистово аплодировал, как и все вокруг.
Пианист встал и поклонился.
— Владимира Владимировича на днях хотят эвакуировать в Москву, — негромко пояснил мне все тот же случайный знакомый, — он сильно истощен, на грани. Но каждый день вечерами он играет для всех нас в этой комнате.
Софроницкий, между тем, начал следующее произведение. Меня осторожно тронули за локоть — Фадеев кивнул на дверь.
Мы вышли в коридор, и он извиняющимся тоном сказал:
— Простите, что отрываю. Понимаю, что редко выпадает счастье услышать маэстро. Но мне необходимо узнать все о той истории… все, что вы знаете и помните…
В общем-то, я не возражал. Мы отошли к одному из окон, которое как раз выходило на институт Вавилова — отличное место для наблюдения. Окно было закрашено темной краской, но на левый нижний угол краски то ли не хватило, то ли она уже облезла, и я мог видеть все, что происходило на улице. Было темно, но мое зрение за последнее время улучшилось, и проблем это мне не доставляло, благо и в самом коридоре царил полумрак.
— Итак, слушайте, — начал я, поглядывая в окно, — в июле 1942 года по донецкой степи двигались отступающие части Красной Армии, а следом шли беженцы, но уйти через Донец никто не успел — к реке вышли немцы…
Я рассказывал о судьбе «Молодой гвардии», и Фадеев жадно слушал, не прерывая. Глаза его блестели, кулаки непроизвольно сжимались в особо напряженных моментах, а зубы скрежетали. Он полностью погрузился в совсем еще недавнее прошлое, которое я описывал, сопереживая и ненавидя вместе с героями, терпя страдания и погибая рядом с ними.
— Жуткая история, — хрипло сказал он, когда я замолчал, — ее нельзя написать в истинном варианте, никто не поверит. Скажут, советская пропаганда. Мол, не могут немцы так поступать с людьми. Они же цивилизованные и культурные европейцы… — последние слова он презрительно процедил сквозь зубы.