Скрытые шрамы (ЛП)

— Спасибо, — говорит она. — А у тебя когда-нибудь было так, чтобы кто-то был с тобой груб?
Я киваю, думая о Джин. Думаю о всех тех людях в школе, которые называли меня лгуньей или шлюхой. Думаю о любом другом человеке, который чувствовал необходимость быть грубым.
— О да. Это просто часть человеческого бытия. Только мы можем выбирать, как нам реагировать на этих подлых людей, понимаешь?
  
Она кивает, кажется, ей стало легче. — Да. Все злые люди могут отвалить.
Я разражаюсь смехом, и Брэдли присоединяется. Я поднимаю глаза на Ориона, и он выжидающе смотрит на меня.
— Верно. Все подлые люди могут отвалить.
В его глазах горит что-то гордое, что-то благодарное.
— Мороженое? — предлагает он.
— Да, пожалуйста. Мое любимое - клубничное.
Он хихикает. — Хм. Кажется, я знаю еще кое-кого, кто любит клубничное мороженое.
Брэдли смотрит на меня, глаза яркие. — Мисс Риверс, мы близнецы?
Я глажу ее по голове.
— Думаю, да, — говорю я ей, показывая свои ногти. — Желтые ногти, клубничное мороженое и наплевательское отношение к злым людям? Это больше, чем просто совпадение.
Брэдли визжит от восторга, и, когда мы подходим к кафе-мороженому, Орион обнимает меня за плечи.
— Я горжусь тобой, — бормочет он.
— Спасибо.
Его глаза мягкие, как будто он видит меня насквозь. Есть что-то в том, как он смотрит на меня, что-то, что заставляет меня чувствовать себя замеченной, чего я не ожидала от него, но, думаю, это не должно меня удивлять.
Может, это потому, что его персона Starboy услышала меня, когда я выкладывала свою душу, а может, потому, что он знает меня почти всю мою жизнь.
— Знаешь, — говорит он, слегка улыбаясь уголками рта, — ты во многом похожа на Одетту - добрая, искренняя, всегда верная своему сердцу. Но в тебе есть и Одиль. Ты отстаиваешь себя и то, во что веришь. Ты можешь быть довольно пугающей. За этим удивительно наблюдать.
Я могла отождествлять себя с обеими героинями, находясь на сцене. Но мне и в голову не приходило, что он видит во мне обе эти черты. Я чувствую облегчение, когда могу отдать ему все, что у меня есть, и когда он видит меня такой, какой я всегда хотела, чтобы меня кто-то видел - без осуждения и ожиданий. Долгое время мне приходилось ходить на цыпочках вокруг да около из-за своей демисексуальности или профессии.
— Ну да, тебе виднее, раз ты посещаешь все спектакли, психопат.
Он смеется. — Я не жалею ни секунды.
Я закатываю глаза. — Уверена, что не жалеешь.
Он наклоняется так, чтобы прошептать мне на ухо свою следующую фразу. — Снова закати глаза. Я осмелюсь.
Я не перестаю улыбаться все утро.
ГЛАВА 30
 РАСЧЕТ 
 Орион 
Как только мы возвращаемся в квартиру, мне звонят из больницы. Лейла все еще живет у меня - мой подрядчик сейчас устанавливает новый кондиционер, так что она будет готова переехать в свой дом не раньше сегодняшнего вечера. После стольких лет ожидания ее появления в моей жизни я чувствую себя почти нереальным. Мысль о том, что она уезжает, даже если просто возвращается в свой дом, вызывает неожиданную тревогу в моей груди. Должно быть, она замечает напряжение в моих плечах, потому что целует меня в плечо, прежде чем уйти, чтобы дать мне возможность побыть одному.
— Алло?
 Я отвечаю, хотя уверен, что знаю, что они собираются сказать.
— Мистер Рейвэдж?
— Да, это я.
 Мои слова кажутся глупыми - кому еще они могли бы позвонить? Я - его единственная точка контакта.
— Простите, что звоню именно вам, но ваш отец испытывал сильную боль, и нам пришлось дать ему обезболивающее. К сожалению, мы не смогли привести его в чувство, и, похоже, он находится в коме. Я попросил доктора оценить его состояние, и мы решили, что у него не так много времени - может быть, еще пара часов, если вы хотите прийти попрощаться.
Я выпустил длинный, медленный вздох. — Да. Я сейчас приду. Спасибо.
Я завершаю звонок и смотрю на экран, ожидая, что через меня пройдут какие-то эмоции.
Ничего не приходит - я чувствую пустоту.
Я ничего не чувствую.
— Все в порядке? — спрашивает Лейла, протягивая мне газированную воду.
— Это мой папа. Он... в коме, и они думают, что ему осталось недолго. Они позвонили мне, чтобы у меня было время попрощаться.
Ее брови сходятся вместе, и одна из ее рук ложится мне на шею. Я закрываю глаза и чувствую ее прикосновение.
— Что тебе нужно? — спрашивает она.
Аромат свежей клубники заставляет меня еще больше расслабиться под ее прикосновениями, и я целую внутреннюю сторону ее запястья.
Когда я открываю глаза, она смотрит на меня с обеспокоенным выражением лица.
— Ничего. Но я должен пойти, чтобы он не был один.
Ее бровь расслабляется, и она кивает. — Конечно. Мы с папой всегда можем остаться с тобой, если понадобится.
Я хмуро улыбаюсь. — Все в порядке. Думаю, мне нужно сделать это самой.
— Хорошо. Давай я приготовлю тебе что-нибудь перекусить, прежде чем ты уйдешь.
Я смотрю, как она уходит на кухню, и в груди у меня что-то сжимается. Прошло столько времени с тех пор, как кто-то готовил мне еду.
 Со времен моей мамы. 
Она заворачивает яблоко, запихивает в пакет крекеры, вяленую говядину и миндаль, и я испытываю смесь эмоций, которые даже не знаю, как назвать.
Я не привык к такому - чтобы кто-то так обо мне думал. Это такая мелочь - приготовить обед, но мне кажется, что это нечто большее.
Словно что-то, чего мне давно не хватало.
Стою около стойки, молчу и жду. Мои руки дергаются на стойке, и я сминаю костяшки пальцев, чтобы им было чем заняться.
Я не хочу, чтобы она видела, как много это для меня значит, как больно осознавать, чего я лишился, поэтому я просто стою, принимая это, благодарный и немного потерянный одновременно.
— Держи, — говорит она минуту спустя, протягивая мне холщовую многоразовую сумку. Встав на цыпочки, она целует меня в губы. — Загляни ко мне, когда сможешь, хорошо?
Она отстраняется, но я хватаю ее за талию и притягиваю к себе. Одна моя рука обхватывает ее затылок, и она стонет, когда я целую ее - когда мой язык проникает в ее губы, когда я резко вдыхаю, когда не отпускаю.
Через минуту я отстраняюсь, беря в руки задумчивый обед. — Обязательно. Спасибо тебе за это. Увидимся позже, хорошо?
— Хорошо.
Я иду к двери, и тут из-за угла коридора с мяуканьем выскакивает Воробей. Он сворачивает между моих ног, и я приседаю, чтобы погладить его.
— Позаботься о маме, — бормочу я, проводя рукой по его мягкой шерстке.
Он мяукает, и тут же в комнату влетает Эрл.
— Ты тоже, Эрл. Я вернусь позже.
— Кошачья семья, — проворчал он.
Я смеюсь. — Наверное.
— Семья красивых девушек.
Его слова воспламеняют что-то эмоциональное в моем мозгу, и я киваю. — Когда-нибудь.
 
 
Я бросаю упакованный ланч на стул, входя в палату хосписа моего отца. Здесь немного приятнее - не такая большая, как в люксе, но, по крайней мере, есть растения и цветы.
Одеяло ручной работы накинуто на нижнюю половину его тела.
В углу работает увлажнитель воздуха.
Сглатывая, я опускаю ноги на пол. Руки скручиваются по бокам, и я смотрю на мужчину, который был всем, кем я хотел быть в молодости, и всем, от чего я хотел убежать в последнее время.
В голове промелькнула наша с ним жизнь.
Воспоминания о том, как я следовал за старшими братьями, а мама гонялась за нами по всему замку Рейвэдж. Были и счастливые времена - я помню походы, семейные ужины, семейные киносеансы. Но когда мне было четыре или пять лет, отец стал больше пить. Он отошел от дел и стал одержим деньгами. В детстве я старался не расстраивать его, бежал к маме, когда он кричал на нас, и учился держать язык за зубами. Чем старше я становился, тем больше мои братья защищали меня от хаоса. Особенно Чейз и Кай, ведь после переезда Лиама и Майлза их больше не было в доме, чтобы наблюдать за всем происходящим.