Я тебе не ровня (СИ)
Да тут-то какая сеча-война? Соседские озоровали и все. Пока об этом Арине объяснял, чуть сам не рыдал. Золотая слезами умылась, вцепилась в кафтан и отпускать не хотела. Уговорил, нето.
Ехал, вспоминал пташку свою и грелся теми мыслями. Ждет! И не просто ждет, а к свадьбе готовиться. С тех думок снова накатило плотское.
Шумской с Ариной пост-то предсвадебный приняли, токмо не знали, что он таким строгим будет. Ить не поглядеться, ни обняться. И еще месяц ждать!
С того Шумской делался злым, да ярым. Соседские прознали, что караулит земли Борискины Гарм и соваться перестали. Так и мотались с Демьяном и двумя десятками ратников бездумно по лесу. Аж выть хотелось! Хучь бы кто показался, а? Один разок в зубы кому сунуть, все острастка будет.
— Чубатый, уснул? И сухарями не хрустишь.
— Отлезь.
— Второй день отлезь.
— И завтра то же будет.
— Ты грозишься, нето? Страх обронил? — Андрей не злился на друга, просто хотел в нем вызвать хучь что-то, окромя задумчивости.
— Что-то ты дюже говорливый стал, сармат. Никак от Аринки понахватался? Ну так и скачи к ней, болтай, нето. Она-то умеет… Если бы не золотая твоя, так Фадя бы… — Дёмка поник чубом, но скрепился и голосом постарался не дрожать. — Ушел тихо, со светлым ликом, Андрюх. Все же есть что-то в Арише, то ли светит всем, то ли… Одна ведь радость была у Фадьки — она.
Шумской не понял поначалу, о чем ему бает чубатый, но уж когда слова-то в ухи влетели обомлел.
— Чего…?
— Того! Любил ее крепко. Еще до ваших с ней гляделок привечал. Однова я его даже погнал от нее… — Дёмка не думал, не гадал, чем отзовется его речь в Шумском-то. О брате вспоминал.
Андрей хучь и понимал, что речь о мёртвом, но ликом счернел, да так сильно, что Дёмка заметил.
— Что насупился? Думал, что окромя тебя на Аринку-то никто и не смотрит? Это ты, братка, оплошал. Не токмо Фадя, а много еще кто. Ты зенки-то любовью своей залепил, и не видишь ничего опричь себя.
— Чего?! — Шумской вскинулся, а Буян, почуяв злость хозяйскую, заржал тревожно.
— Охолони, сармат. Опосля сватовства ежели и зарился кто на рыжую, то все напрочь и отвалились. Кому ж охота с распоротым брюхом бегать?
— Врешь. Все врешь, Дёмка. Арина бы никогда!
— А при чем тут рыжая? Не она ж сама на себя смотрела. А и дурной, ты, ей Богу дурной, — Дёмка покачал головой. — Куда ты? Ополоумел? Стой!
Демьян глазом не успел моргнуть, как Шумской пришпорил коня своего жуткого, и намётом по лесу полетел. Смикитил, куда потёк, да и бросился вдогонку.
— Стой! Андрей, вернись ты. Ну, кто полезет к просватанной*? — насилу нагнал. — К ней приставили мамку* Житяниху. У ней не забалуешь.
Шумской опомнился, помолчал малёхо, да и пристал к Дёмке-то.
— Кто еще?
— Ага, я прям тебе и сказал. Охота была людей под смерть подводить. А Фаддей… Нет его уже.
— Арина ничего мне не рассказывала. — Шумской злился. А как инако? Его ж невеста — ему и защищать, а она…
— Тебя берегла, Андрюх.
— А себя не берегла. Дёмка, откуль она такая, а? Вот скажи мне! Другая бы уже все ухи прожужжала, мол, вот и без тебя охотников тьма, а эта… До сих пор не знаю, за что мне дар такой? Бог меня любит? — Андрей готов был лететь сию минутку к золотой своей.
— Не токмо тебе дар, братка. Вон и Фаде свезло. Ведь ушел-то как… Ты вот что, Андрей, Аринку береги. Вцепись в нее как клещ и не отпускай. Девка редкая. Можа, и мне свезет найти такую, кто ж знает…
Помолчали обое. Припомнили каждый свое, а потом и заговорили. Дёмка про Фаддея, Андрей про Аринку. Вроде как душу дружка перед дружкой выворачивали. С того Дёмке полегчало, а Андрею и вовсе захорошело.
К вечеру вошли в кураж и маленько пограбили. Соседские гнали со своего леса татей, те утекали через земли князя Бориса. Не свезло лихим-то людишкам — напоролись на отряд Шумского. Покромсали их ратники. Дёмка от скуки копался в рухляди награбленной, да и выкопал, шельмец, богатое ожерелье с яхонтами, пхнул себе в подсумок. Подумал, что Аришке подарок будет… За Фадю-то.
Так и две недели миновало. Пора настала наново страду начинать — урожай собирать, складывать в закрома. Новь поспела, дала надежду на сытый год. А стало быть, пора домой, в уделы, да в дела.
Андрей едва на подворье свое наведался, одежки сменил, прихватил с собой свежих ратников пяток и снова на коня: мчал в Берестово к Арише. Ехал-то к ней, а напоролся на деда ее, Мишку. Тот аккурат опричь хоромцев своих сидел, грелся на солнышке последнем, летнем.
— Здрав будь, боярин, — Андрея внесло лихо.
— И тебе не хворать, женишок, — хмыкнул дед Мишка. — Чего глазами-то шаришься? Нет ее тут. У боярыни Ксении почитай каждый день сидит. Утешает.
— Скоро ли ждать ее? — Андрей с Буяна соскочил, бросил поводья подоспевшему холопу Луке.
— А кто знает? Ксения печалится о сыне, Аришей спасается, да Машей, — говорил дед вроде и спокойно, но Андрею почудилось, что мысль держал какую-то за пазухой. — Андрей…вот что…
И лицом посерьезнел так, что Шумской покрылся холодным потом: а ну как беда с Аринкой?
— Что, дядька Михаил? — голос-то подсел, в хрипотцу подался.
— Идем-ка в хоромы, разговор к тебе есть.
Шумской пошел сразу и без всяких вопросов, токмо рожу сделал такую, с которой в бой бегал.
Вошли в гридницу, дед указал место Андрею на лавке, а сам закрыл ставни, за дверь глянул и прикрыл плотно.
— Я не хотел и говорить-то с тобой о том, но мыслю так — знать ты должон. Мало ли, как жизнь повернется… Андрей, слово дай, что никто и никогда не узнает о том, что промеж нас сегодня говорено будет. Инако себя погубишь, и Аришку не сбережешь.
— Слово! — Шумской беду чуял, рука сама по себе легла на рукоять меча.
— Ну, раз так, то слушай…
Дед рассусоливать не стал, говорил-то недолго, а вот груз на плечи Шумского возложил почитай до конца дней. Вогнал в думки тяжкие.
Андрей деда дослушал, но в ответ промолчал. Встал с лавки, коротко обнял пожившего и кивнул, мол, сними с себя груз непосильный. Есть кому золотую беречь. Михаил Афанасьевич по-старчески прослезился и махнул рукой Шумскому — иди, нето.
Андрей вышел на крыльцо хоромцев, дернул ворот богатого кафтана, провздыхался. Дотащился, как дед старый до лавки у забора, сел и пропал в мыслях-то.
Княжна… Шумской токмо сейчас и понял, откуль взялась щедрость князя Всеслава, да и намёк-то его уразумел — заткнул рот грамоткой боярской и приданым, отдал в жены Шумскому и вроде как шито-крыто. А Арина как же? Ведь так-то посмотреть — князь обделил, обездолил пташку золотую.
Не о себе пекся сейчас Шумской, токмо об ней одной, об Аришке. Знал, поди, захоти она себя объявить, так не видать ему золотой как собственных ушей. Смолчать и забрать к себе в хоромы иль вознести-возвеличить?
Мужское вопило — смолчи, схоронись и сделай своей навеки, а вот совесть и любовь шептали иное…
— Андрей! — голосок шелковый, радости полон!
Аринка вошла в ворота, увидела Шумского, да бросилась к нему, на мамку-то к ней приставленную и не оглянулась. Андрей вскинулся и навстречу! На руки подхватил, закружил, обрадовал себя и ее.
— Где бродишь, золотая? Думал, не дождусь, — легко коснулся поцелуем мягких губ.
— И я думала, не дождусь, Андрюша, — руки ласковые теплые обняли за шею, да так нежно, что впору ума лишиться.
— Бесстыжая!! А ну! — невысокая, плотная баба налетела, что коршун и давай тянуть Аринку с рук Шумского-то. — А и ты, боярин, хорош! Поста свадебного не держите? Стыда-то нет никакого!!
Пришлось отпустить пташку свою — тётка орала так, что уж соседи из-за забора подсматривать начали, да ухмыляться.
Уселись чинно на лавку в урядном отдалении. Мамка еще и проверила — достойно ли. Вот, злыдня! Аринка смотрела в глаза Шумского, улыбалась и была так хороша, что глаз слепила.
Новый летник — малая часть приданого от Всеслава — очелье с жемчугом, навеси, что кружева. Сама сияет глазами окаянными, манит губами алыми и гладкостью чела*. Шумской засмотрелся…