Зеркало чудовищ (ЛП)
— Она наказала Гвина, сослав в Аннун узником; а скорбь её была столь велика, что Богиня сама ушла в тень, приняв последний облик божества — бестелесную душу созданного ею мира, — звучал в памяти Нэш, и рассказ существа совпадал с ним так точно, будто они говорили в унисон. — И легло на Леди Озера — из Прекрасного Народа, первую жрицу Авалона — оберегать эту душу до дня, когда та родится вновь. Таков был её удел: хранить сердце Богини — святой остров её культа — и ребёнка, рождённого из её существа.
— И она возродилась? — спросила Олвен.
— Это сокрыто от нас: Леди Озера наложила чары, чтобы та осталась тайной, — сказала тварь. — В этом и суть — быть потерянной, дитя. Ибо в душе Гвина в тот день пустили корни тьма и желание: ему отказали в том, что он счёл добытым честно — в смертельном поединке.
— Он кипел от ярости, что брошен в мир мёртвых, — звучал в памяти Нэш. — Будучи знатного рода, втерся в доверие к Арауну, истинному королю Аннуна. Завидев могущество смерто-магии при дворе, он решился на ужас: убил Арауна и занял трон.
— Предприимчиво, — услышала я собственный голос.
— Гвин царствовал, когда Артур с рыцарями явились в Аннун, — тварь потянулась за стеклом. — Он осыпал их дарами в обмен на любую крошку сведений о той душе. Так началась новая охота.
— В своём отчаянии отыскать душу Крейддулад Гвин крушил Иные Земли вместе с Дикой Охотой — раздирал их мечом и когтями, — голос Нэша мерк, память утекала туда же, откуда я её вытащила. — Всё потому, что он верил: душу спрятали там. А потом, в один год, когда зима снова пришла бродить по миру, Дикая Охота не пришла с ней. Многие решили, что охота кончилась навсегда, но есть те, кто знает лучше: Лорд Смерть однажды вновь оседлает коня…
Кабелл уснул задолго до конца, унесённый темнотой сна. Я чувствовала, как выровнялось его дыхание, так же верно, как Нэш наклонился и коснулся моих бровей, шепнув: «А ты не думай об этом…»
Холод ужаса пробежал по коже, покалывая. Я была уверена, остальные видят, как бьётся жилка у меня на шее, слышат грохот пульса, как свой собственный. Но Олвен с Кайтрионой только переглянулись, безмолвно примеряя правду на себя. Историю, которой им никогда не рассказывали.
А мне — да.
Нэш знал её и говорил вслух. Он гордился своей коллекцией редких сказаний и преданий, но это… Я не встречала записей. И не смогла бы вспомнить, пока слова существа не треснули по запертому во мне, и память не хлынула наружу.
Откуда Нэш знал эту историю?
И почему я её забыла?
— Итак, я поведала вам всё — от головы до хвоста, — заключила тварь. — А теперь отпустите меня…
— Постойте! — голос Эмриса поднял по позвоночнику тёплую дрожь. Тело само повернулось к нему, пытаясь догнать нестерпимое трепетание в груди.
Рядом со мной Кайтриона едва заметно распрямилась, вдохнула, когда Эмрис и Нева перебежали через хранилище.
— Мы его ненавидим? — шепнула мне тварь. — Его мясо жилистое от жадности? Злоба у него в костном мозге? Кто из них тот «красивый», о котором ты говорила? У обоих такая сочная плоть и хрупкие косточки…
Я не слушала, скользя взглядом по Неве — цела ли? Жрица уставилась на тварь во весь рот, губы удивлённо приоткрылись.
— Нельзя её выпускать, — выдохнул Эмрис.
— И почему же? — фыркнула тварь, спрашивая за двоих.
— Это Росидд, Колдунья Топей, — сказал он.
Мы с Олвен и Кайтрионой разом уставились в зеркало, на тварь, вспыхнувшую негодованием. Как ни странно, то, что мы говорим с первозданным чудищем, оказалось не самым неожиданным.
— Колдунья Мшар, — зарычала тварь. — Мшар!
Момент был не тот — и публика не та — чтобы объяснять, что болота по сути те же заболоченные пустоши.
— Откуда знаешь? — спросила Олвен.
— Один из Опустошителей нам рассказывал… ну, хвастался, если честно, — сказала Нева, закатив глаза. — Там наверху все пьяны в дрова.
— Звучит аппетитно, — заметила тварь самой себе. — Мясцо промариновали.
— Нельзя выпускать колдунью, — повторил Эмрис, и в голосе проступил новый оттенок — подозрительно похожий на страх. — Она нас тут всех сожрёт.
— Я и не собиралась, — ответила я.
— Что? — взревела хаг. — Ты поклялась! Кровной клятвой!
Я оглянулась: десяток лет торга с колдуньями научили кое-чему о скользких формулировках.
— Да, я пообещала тебя освободить. Но ты не попросила уточнить — когда.
Брови Эмриса поползли вверх:
— Неплохо, Ларк. Ты знала, что хаг не может нарушить клятву, или бросила жребий?
Я сверкнула на него взглядом:
— Разумеется, знала. — Только что — от тебя.
— Ага, — сказал он, скрестив руки.
Хаг придвинулась к стеклу, и по защитной глади снова побежали искры.
— Думаешь, ты хитра, лисичка. Но в лесу есть зубы пострашнее.
— К счастью, мы не в лесу, — сказала я.
— Как бы я ни наслаждался этим поединком, — вмешался Эмрис, — нам надо уходить. Прямо сейчас. Зеркало оставим и вернёмся за ним позже. Где-то за одной из клеток есть тайный выход.
— Не смеши, — отрезала Кайтриона. — Мы уже здесь. Просто вынесем эту проклятую штуку.
Нева колебалась:
— Да, но Эмрис прав, времени нет.
Эмрис сунул руку во внутренний карман.
— Это не просто сезонный бал и не показ плаща.
В его ладони поблёскивал маленький серебряный знак.
Тот самый значок: рука с веткой.
По шее и спине проступил пот. Волоски на руках встали дыбом, воздух наполнился нарастающим электричеством.
А над нами протрубил глубокий рог.
Глава 17
Внутри дома раздался взрыв, груда стекла осыпалась с таким пронзительным визгом, что его слышно сквозь толстые каменные стены. Смех взметнулся порывом ветра; улюлюканье и вопли заглушили даже чьи-то испуганные крики. При бешеном барабане копыт я прикусила щёку до вкуса крови.
Я вцепилась в руку Эмриса, возвращая его взгляд на себя.
— Ты говорил, отсюда есть выход?
— Я не знаю, где он… — Он круто обернулся, лихорадочно оглядываясь. — Он выходит к Эйвону, туда раньше привозили трофеи… река к востоку отсюда…
— А где восток? — спросила я.
Кайтриона крутанулась, пытаясь сориентироваться.
— Думаю… вон там?
Передо мной была только голая каменная стена.
— Похоже, это и правда лес, — прошипела хаг. — Что будешь делать, лисичка?
— А ну молчи, — сказала Нева и снова накинула бархат на зеркало.
И в ту милосердную паузу тишины «динькнул» лифт.
Спустя мгновение, раньше, чем я успела двинуться, в хранилище вломились трое, тени на ногах, грудь ходуном, от них несло кровью и потом.
— О боги, — твердил один, колотясь всем телом, — боги…
Их смокинги превратились в лохмотья, некогда белые сорочки забрызганы кровью так, что меня подташнило.
— Эй! — рявкнул Эмрис. — Где вы…
Когда они повернулись к нам, казалось, с них сорвали последнюю плёнку человечности, и в глазах осталась лишь первобытная команда. Выжить. И сквозь тёмную пелену боли и ужаса они отреагировали, как раненые звери.
У одного в руке был рабочий топор. Я с ледяным замедлением увидела, как он метнул его прямо в голову Кайтрионы. Та отклонилась, и он, хромая, бросился на неё с хриплым воплем:
— Вы меня не возьмёте!
— Мы не охотники! — крикнула Олвен. Но второй опустил голову и бросился на неё с мёртвой решимостью в глазах. Олвен вскинула ладонь, рвануло ветром, и его швырнуло в ближайшую клетку. Когда он врезался, стекло треснуло, осколки впились в его кожу, и он сполз на пол.
Я отскочила, когда третий попытался полоснуть меня по груди обломком камня, как ножом; слюна летела с его рёва — он просто орал, будто мог вдыхнуть своё отчаяние в моё тело и заразить меня им. Я попятилась, налетела на рабочий стол, лихорадочно шаря по поверхности в поисках хоть какого-то оружия.
Позади него возник Эмрис с вазой и раскроил ею мужчине череп. Крик захлебнулся в стоне, и тот рухнул, глаза закатились в белки — отключился. Я уставилась на Эмриса, тяжело дыша, как меха, он — на меня, и в его глазах горел страх.