Омега. Ты родишь мне сына (СИ)

Мой рык перекрывает её дыхание.
Хватаю её за горло. Не сильно. Достаточно.
— Ты никто в этой стае. Ни для меня. Ни для волков. Запомни это.
Пауза. Холодная.
— До полнолуния — изолятор. Один час света. Одна порция еды. Ни связи, ни посещений.
Она впервые боится. Не за себя. За статус. За иллюзию власти.
— Это слишком…
Я склоняюсь ближе.
— Это милость, Оксана. В следующий раз — её не будет.
  
Оборачиваюсь.
— Уведите.
Я помню, когда впервые пустил её ближе. Спустя месяц гибели Оли.
Дом — пустой. Мёртвый. Каждая комната — как выжженное поле. Запах — не жизни. Её. Моей истинной.
Я спал на диване. Вдыхал призрак. И тогда — появилась Оксана.
Не сразу. Тихо. Чай в кабинете. Вечерние обходы. Прикосновения. Паузы. Взгляды снизу вверх. Присутствие.
Омега с хорошим нюхом. Или с интуицией.
Я ничего не обещал. Просто однажды — отпустил волка. Наутро — проснулся с ней в постели.
Мне нужно было забыть. Хоть на ночь. Перекрыть чужим запахом свою боль.
А она — начала подниматься. Медленно. Умело.
Не просила. Не требовала. Но всё её существо кричало: «Я рядом. Я твоя. Возьми».
И, чёрт возьми, я почти дал ей шанс.
Почти.
Пока не увидел, как она смотрит на моих волков. Как на трофей. Как на лестницу вверх.
Я замолчал. Отстранённость — лучшее оружие. Но она осталась.
Думала — остынет. И теперь решила, что может диктовать условия. Омеге, которая носит моего волчонка.
Я сам виноват. Открыл дверь, когда был сломан. Пустил в дом, когда не было сил выгонять. Молчал, когда должен был сказать: ты — не пара. Ты — временная.
Теперь — разгребаю.
Но если она думает, что приблизится к той, кто носит мою кровь… Пусть привыкает к одиночеству. В изоляторе. Без света. Без надежды.Без меня.
Прошло три часа.
Я снова в медблоке.
Тихо. Не стерильной тишиной, как в больнице — живой.
Дверь приоткрыта. Заглядываю в палату.
Юля спит. Тело напряжено, но дыхание ровное. Лицо спокойное.
Плед сбился с плеч, волосы растрёпаны, но впервые с момента, как она оказалась здесь — её не трясёт.
Я стою на пороге. Просто смотрю.
Климов встречает меня в коридоре.
Никаких бумаг, планшетов и врачебного пафоса. Просто смотрит в глаза.
— Она в порядке, — говорит спокойно. — Мы сняли спазмы, дали витамины, немного поддержали. Теперь только покой. Пускай отдыхает.
— А волчонок?
— Всё стабильно. Реакция была, но не критичная. Успели. — Он делает паузу. — Но в следующий раз можем не успеть.
Молчу. Ни кивка, ни вопроса. Просто тишина.
Климов выдыхает, медленно, как будто обдумывает, как сказать то, что будет дальше:
— Артём, тебе нужно убрать всё, что может её дергать. Любой стресс — угроза. Разговоры, давление, даже взгляд не в том тоне.
Он делает шаг ближе.
— Если хочешь сохранить ребёнка — тебе придётся забыть, что ты альфа. Хотя бы рядом с ней. Хоть на время.
Я поднимаю взгляд.
— Забыть? — сухая усмешка режет воздух. — Легче сказать, чем сделать.
— Тогда вспомни, что ты не просто альфа, — голос давит, словно клинок к горлу. — Ты отец. И всё, что ей сейчас нужно, — не приказ. Не контроль. Не твои стены и охрана. А уверенность, что рядом не зверь, а человек. Мужчина, которому можно довериться.
Я отворачиваюсь и иду по коридору. Каждый мой шаг — это как сражение с самим собой.
Внутренний зверь рычит и требует контроля. Он хочет командовать, крепко держать и не отпускать. Его голос звучит как приказ: «Моя. Подчиняйся. Слушай».
Я сдерживаю этот животный инстинкт, как будто затягиваю петлю. Понимаю: если сейчас дам волю внутреннему зверю, то потеряю её.
Дохожу до конца коридора и останавливаюсь. Смотрю в окно. Юля. Непоколебимая. Закрытая. Слишком гордая, чтобы просить помощи. Но сильная — даже когда внутри всё трещит по швам.
И это всё на фоне боли, которую она несёт из прошлого, как тяжёлое бремя на сердце.
А я... Я должен быть тем, кто не добивает. Кто выдержит её бурю, когда сам готов сорваться в отчаянный крик.
Потому что теперь у нас нет права на промах.
  
Глава 16
 
Она очнулась так тихо, что я сам не сразу заметил.
Ни рывка, ни стонущего вздоха. Просто ресницы дрогнули — и глаза тут же вцепились в меня. Как будто знала заранее, что я здесь.
Я уже сидел рядом, слишком близко к её постели
— Всё хорошо, — произношу тихо, но твёрдо. Слова звучат низко, сдержанно. — Ты в медблоке. С тобой всё в порядке.
Юля моргает медленно, словно сквозь сон. Её губы чуть шевелятся, и она тихо шепчет:
— Как малыш?
Этот вопрос — как удар под рёбра. Слишком резкий, слишком прямой.
— Всё хорошо, — отвечаю сразу, без паузы, не позволяя сомнению даже мелькнуть. — Климов вовремя поставил капельницу. Ребёнок в порядке.
Только тогда её плечи заметно оседают. Будто кто-то снял с неё непомерный груз. Или она сама — отпустила.
Беру её ладонь в свою. Она теплее, чем должна быть после такого. Хрупкая. И в то же время в этой хрупкости есть своя упрямая сила.
— Юля, — наклоняюсь ближе, позволяя нашему дыханию почти смешаться. — Я никогда не заберу у тебя сына. Он твой. Ты — его мать. Это даже не обсуждается.
Она смотрит прямо. Не отводит взгляда. В её глазах — тишина. Не пустота, нет. Что-то мягкое. Почти благодарность.
— Спасибо, — выдыхает она, и этого достаточно.
Я на миг отвожу взгляд. Мысли тяжелыми кругами ворочаются в голове. В палате тихо, только капельница равномерно щёлкает, отмеряя время. Каждая капля — словно удар по нервам.
Комната чужая, стерильная, слишком белая. Запах лекарств, холодный свет, стены без тени. Всё здесь контролируется приборами, графиками, людьми в белых халатах. А она — как живая искра посреди этого мёртвого порядка.
Этой стае нужно моё имя, мой статус. А ей — не титулы и не охрана. Ей нужно моё время. Моя близость.
Здесь слишком много глаз. Слишком много ожиданий. Даже я в них начинаю задыхаться.
— Я хочу предложить уехать, — наконец произношу ровно, будто решение уже давно принято. — В квартиру. Городскую. Просто… сменить обстановку.
Она не спешит отвечать. Только смотрит. Но я и не жду слов. Не требую согласия вслух. Пусть сама решит.
А я уже всё решил. Хочу забрать её. Туда, где смогу быть не альфой. Просто мужчиной. Где она — не омега с прошлым, а женщина, которая будет в безопасности. Рядом.
— Я не против, — тихо произносит Юля.
Просто. Без лишних интонаций. Но этот короткий ответ будто вонзается под рёбра Этого достаточно. Не давлю. Не благодарю. Лишь коротко киваю и выхожу. Оставляю её одну — перевести дух. А сам иду делать то, что обязан.
Нахожу Стаса — моего бету. Надёжный. Молчаливый. Умеющий держать всё в узде, когда меня нет рядом.
— За стаей ты, — коротко бросаю. — Все вопросы — через тебя.
Пауза. Я смотрю в упор.
— И Оксана. Особо. Ни шагу без наблюдения. Слежка, разговоры, давление — исключить. Ясно?
Он лишь кивает. Без слов. Но по глазам вижу — понял: цена вопроса слишком высока.
Возвращаюсь. Собираю вещи. Немного. Я всегда знал, что однажды вырвусь отсюда. Только не думал — не один. Помогаю Юле. Она не спорит, не просит, не цепляется. Просто спокойно складывает в сумку то немногое, что у неё есть.
Она идёт рядом, и мы покидаем территорию стаи.
Впереди город — шумный, но здесь, в центре, всё другое: высотные дома из стекла и бетона, тишина дорогого квартала, в котором каждый метр стоит как целый дом на окраине. Подземный паркинг, охрана у входа, в холле — консьерж, который кивает мне с уважением. Здесь чужие не проходят. Здесь даже воздух пахнет иначе — фильтры, кондиционирование, чистота.
  
Лифт мягко поднимает нас на верхний этаж. Юля молчит, но взгляд у неё цепкий, настороженный: стены из матового стекла, зеркала, металлические панели, приглушённый свет. Её напряжение чувствуется даже по тому, как она прижимает сумку к себе, будто в любой момент готова уйти.