Роберт Маккаммон. Рассказы (СИ)

Когда они пробегали по Райт-стрит, большой кирпичный дом от удара невидимой разбушевавшейся гравитационной стихии прямо на глазах превратился в груду развалин, над которой взметнулся столб пыли. Джонни крепко сжимал руку Бренды, увлекая её за собой по пустынным улицам. Гравитационные гаубицы грохотали по всему городу — от Шоу-стрит на западе до бульвара Баркера на востоке. Над головой по-прежнему полыхали красные молнии, рассекая ночное небо как плетки-девятихвостки. Наконец они очутились на Кольце Страйбера, практически на краю города, где раньше можно было любоваться бескрайними полями и бездонным звездным небом над ними и куда дети обычно приходили с тайной надеждой встретиться с НЛО.
Но нынче ночью не будет ни НЛО, ни малейшей надежды на спасение Земли. Гравитационные гаубицы молотили по полям так, что тряслись звезды. Земля дрожала. В неверном свете красных молний Джонни и Бренда могли видеть результаты действия этих гаубиц. На кукурузных полях чернели прогалины диаметром от двенадцати до пятнадцати футов. Кулак Божий, подумал Джонни. На той улице, что осталась у них за спиной, ещё один дом превратился в руины. Гравитационные гаубицы молотили без какой-либо особой цели или задачи, но Джонни видел, что осталось от Стэна Хайнса однажды солнечным воскресным утром, когда тот подвернулся под такой удар. Кровавое месиво в смятых ботинках. Словно раздавленный гнилой гриб.
Гаубицы молотили по полям, по городу. Ещё несколько домов на северной окраине превратилось в прах. И затем все внезапно кончилось. Как отрезало. Стали слышны человеческие крики, собачий лай. Звуки сливались, переплетались и вскоре стали попросту неразличимы.
Джонни и Бренда сидели на обочине дороги, держась за руки, и дрожали. Долгая ночь продолжалась.
  
Глава 3
 
Солнце приобрело фиолетовый оттенок. Даже в самый полдень оно выглядело как пурпурно-лиловый шар на белесом невыразительном небосклоне. Жара стояла по-прежнему, но исходила она теперь скорее всего не от солнца. Миновали первые дни нового года, и палящая зима медленно катилась к весне.
Впервые Джонни заметил это на руках Бренды. Коричневые пятнышки. Признак старости, подумал он. Кожа её стала меняться. Она становилась все более сухой, глубокие морщины складками прочертили лицо. В свои двадцать семь она начала седеть.
А спустя некоторое время, бреясь перед зеркалом и споласкивая лицо бензином, обратил внимание и на себя. Складки вокруг глаз куда-то пропали. Лицо стало глаже. А ещё и одежда: одежда вдруг стала ему велика. Она висела мешком, в рубашки можно было обернуться несколько раз.
Конечно, Бренда тоже обратила на это внимание. Просто не могла не обратить, хотя и старалась изо всех сил не подавать виду. Кости начали побаливать, позвоночник все суровее пригибал к земле. Болели суставы пальцев, а хуже всего — она уже не могла совладать с руками и однажды уронила Джей-Джея, который упал и разбился на мелкие части, как глиняная пластинка. Как-то в марте она взглянула в зеркало, увидела отражение морщинистого старческого лица и все поняла. Потом присмотрелась к Джонни и увидела вместо, тридцатилетнего мужчины девятнадцатилетнего юношу.
Они сидели на крыльце рядом. Джонни — непоседливо и нервно, как и полагается молодежи рядом с седовласыми старцами, Бренда — неподвижно и молча, уставившись прямо перед собой слезящимися выцветшими голубыми глазами.
— Мы движемся в разных направлениях, — произнес Джонни голосом, который становился выше и выше день ото дня. — Я не понимаю, что происходит и почему. Но… это так. — Он потянулся и прикоснулся к её морщинистой руке. Косточки её стали тонкими, как у птички. — Я тебя люблю, — добавил он. — И я тебя люблю, — улыбнувшись, дребезжащим старческим голосом ответила она.
Некоторое время они сидели, залитые пурпурным сиянием. Потом Джонни вскочил, выбежал на улицу и принялся швырять камни, целясь в опустевший дом Гордона Мэйфилда. Бренда дремала, роняя голову.
Что-то происходит, думала она в сонном оцепенении. Вспомнился день свадьбы. Она вытерла с подбородка тонкую слюнку и улыбнулась. Что-то происходит. Что это было и куда все это ушло?
 
Джонни начал дружить с собаками, но Бренда не разрешала держать их в доме. Джонни обещал, что будет убирать за ними, кормить и все прочее, что полагается в таких случаях делать. Бренда ответила категорическим отказом и добавила, что не желает видеть в доме драную когтями мебель. Джонни немного поскандалил, но успокоился. В одном заброшенном доме он нашел бейсбольную биту и мяч и большую часть времени проводил, гоняя его на улице. Бренда пыталась заняться вязаньем, но пальцы уже не слушались.
Наступают последние дни, думала она, сидя на крыльце и наблюдая за тем, как маленький мальчик бегает с мячом по улице. На коленях она постоянно держала Библию и пыталась читать, хотя глаза болели и слезились. Наконец-то настали последние дни, и ни одному человеку не под силу остановить течение времени.
Наступил день, когда Джонни не смог забраться к ней на колени. Было больно поднимать его на руки, но она хотела, чтобы он был рядом. Джонни играл её пальцами, а Бренда рассказывала ему, о рае и загробном царстве. Джонни спрашивал, какие там есть игрушки, а Бренда лишь улыбалась беззубым ртом и ерошила ему волосы.
Что-то происходит, думала Бренда и наконец поняла, в чем дело. Дело во времени. Завод старых часов заканчивается. Старые планеты замедляют бег по своим орбитам. Старые сердца устали стучать. Огромная машина приближается к своему концу, и кто может сказать, что это плохо?
Она держала его на руках, слегка покачиваясь в старом кресле, и напевала ему старую милую песенку:
 
 
Спи, мой малыш, засыпай, баюшки-баюшки-бай…
 
 
Потом замолчала и, прищурившись, вгляделась в даль.
Гигантская переливающаяся зелено-фиолетовая волна медленно шла над Землей. Она надвигалась безмолвно, почти… Да, Бренда была в этом уверена. Она надвигалась с любовью и милостью. Волна медленно катилась по полям, оставляя за собой серую пустоту, словно влажная тряпка, стирающая мел на школьной доске. Скоро она достигнет города, их улицы, их дома, их крылечка. И тогда и она, и её маленький сын узнают ответ.
Движение было неотвратимо.
У неё ещё хватило времени допеть свою песенку:
 
 
Спи, мой малыш, засыпай, большим поскорей вырастай…
 
 
Наконец волна достигла их. Она пела о дальних берегах. Младенец лежал с сияющими глазами, и старая женщина улыбнулась ему и встала навстречу тайне.
Перевод: С. Бавин
  
Штучка
 
 
Robert McCammon. "The Thang", 1989.
 
Он ожидал совсем другого. Нет ни черепов, развешенных по стенам, ни выпотрошенных летучих мышей, ни усохших голов. Не было и стеклянных сосудов с курящимся над ними дымком, на что он очень рассчитывал. Он попал в маленькое помещение, более всего напоминающее бакалейный магазин: квадраты зеленого линолеума на полу, поскрипывающий вентилятор под потолком. «Надо бы смазать», — подумал он. Вентилятор выйдет из строя, если его не смазать. Обогревом и охлаждением он занимался профессионально, так что знал, о чем говорит. А сейчас у него вспотела шея, а на рубашке под мышками появились тёмные круги. «Я проехал семьсот миль, чтобы попасть в бакалейную лавку со скрипящим под потолком вентилятором, — подумал он. — Господи, ну какой же я болван!»
— Чем-нибудь помочь? — спросил молодой негр, который сидел за прилавком. В солнцезащитных очках, коротко стриженный. В левом ухе болталась серьга в виде бритвы.
— Нет. Просто смотрю, — ответил Дэйв Найлсон. Продавец вновь уткнулся в последний номер «Интервью». Дэйв шёл вдоль полок, сердце бешено колотилось. Никогда в жизни он не уезжал так далеко от дома. Он взял бутылочку с красной маслянистой жидкостью. Этикетка гласила: «Кровь короля Иоанна». Рядом стояли мешочки с белой землей. «Земля с кладбища тетушки Эстер — настоящая».