Роберт Маккаммон. Рассказы (СИ)

— Возьми сам.
— Я сказал… принеси пива. — Он повернул голову и уставился на Софию глазами, грозившими уничтожить.
София выдержала его взгляд. Миниатюрная, темноволосая, с безжизненным лицом, она сжала губы и не двинулась с места; она походила на крепкий тростник, гнущийся под напором надвигающейся бури.
Большие костяшки пальцев Саломона задвигались.
— Если мне придется встать с этого кресла, — спокойно сказал он, — ты крупно пожалеешь.
Жалеть Софии уже приходилось. Однажды Саломон отвесил ей такую пощечину, что голова у неё три дня гудела, как колокол Санта-Марии. В другой раз он отшвырнул её к стене и переломал бы ей все ребра, не пригрози Бриджер сходить за полицией. Правда, хуже всего было в тот раз, когда Саломон пнул Чико и синяк с плеча мальчика не сходил целую неделю. В нынешний переплет они угодили из-за неё, не из-за Чико, и всякий раз, когда страдал сын, сердце Софии разрывалось на части.
Саломон положил руки на подлокотники, готовясь подняться с кресла.
София повернулась и сделала те четыре шага, что отделяли комнату от каморки, служившей кухней. Она открыла тарахтящий холодильник, содержимое которого представляло собой сборную солянку: разнообразнейшие остатки и объедки, коробки со всякой съедобной всячиной и бутылки с пивом, самым дешевым, какое нашел Саломон. Саломон вновь устроился в кресле, полностью игнорируя Чико, бездумно ползавшего по полу туда-назад. Тараканище никчемный, думал Саломон. Следовало бы раздавить это отродье. Избавить от жалкого существования, от страданий. Черт, да разве лучше быть глухим, немым и полу-слепым? Все равно, рассуждал Саломон, башка у пацана пустая. Ни капли мозгов. Даже ходить этот кретин и то не может. Только ползает на карачках, путается под ногами, идиот придурошный. Вот кабы он мог выйти из дома да подсуетиться где-нибудь насчёт деньжат, может, было бы другое дело, но, насколько понимал Саломон, Чико лишь занимал место, жрал и срал. «Ты, ноль без палочки», — сказал он и посмотрел на мальчика. Чико, отыскав свой обычный угол, сидел там и ухмылялся.
— И чего это тебе все кажется таким смешным, едрена мать! — фыркнул Саломон. — Поработал бы в доках на разгрузке, как я каждый вечер вкалываю, — небось, поменьше бы лыбился, дебил чертов!
София принесла пиво. Он вырвал бутылку у неё из рук, отвинтил крышечку, отшвырнул и большими, жадными глотками выхлебал содержимое.
— Скажи ему, чтоб перестал, — велел он Софии.
— Что перестал?
— Ухмыляться. Скажи, чтоб перестал лыбиться и ещё — чтоб перестал глазеть на меня.
— Чико тебе ничего плохого не делает.
— С души воротит смотреть на его чертову уродскую рожу! — закричал Саломон. Он увидел, как мелькнуло что-то темное: мимо ноги Чико вдоль треснувшего плинтуса пробежал таракан. По носу Саломона покатилась бисеринка пота, но он утерся раньше, чем капля добралась до кончика. — Печет, — сказал он. — Не выношу жарынь. Голова от неё трещит. — В последнее время голова у Маркуса Саломона болела чрезвычайно часто. А все этот дом, подумал он. Грязные стены и окошко на пожарную лестницу. Черные волосы Софии, в тридцать два года уже пронизанные седыми прядями, и отчужденная усмешка Чико. Нужна какая-то перемена, смена обстановки, не то он сойдет с ума. Вообще, какого черта он связался с этой бабой и её дебильным чадом? Ответ был достаточно ясен: чтоб было, кому приносить пиво, стирать шмотки и раздвигать ноги, когда Саломон того хотел. Больше на неё никто бы не позарился, а тем, кто занимался социальным обеспечением, довольно было бы поставить примерно одну подпись, чтобы упечь Чико в приют к другим таким же кретинам. Саломон погладил прохладной бутылкой лоб. Поглядев в угол, на Чико, он увидел, что мальчишка по-прежнему улыбается. Так Чико мог сидеть часами. Эта ухмылка; в ней было что-то такое, что действовало Саломону на нервы. Позади Чико вверх по стене вдруг пробежал здоровенный чёрный таракан, и Саломон взорвался, словно выдернули чеку. — К чертям собачьим! — заорал он и запустил в таракана полупустой пивной бутылкой.
 
София завизжала. Бутылка угодила в стену прямо под тараканом, шестью или семью дюймами выше вздутого черепа Чико (но не разбилась, только расплескала повсюду пиво), упала и покатилась по полу, а таракан метнулся вверх по стене и юркнул в щель. Чико сидел совершенно неподвижно и ухмылялся.
— Сдурел! — закричала София. — Псих ненормальный! — Она опустилась на колени, прижала сына к себе, и Чико обнял её худыми смуглыми руками.
— Пусть перестанет пялить на меня зенки! Заставь его! — Саломон вскочил; толстое брюхо и подбородки тряслись от бешеной злобы — на Чико, на черных блестящих тараканов, которых, кажется, приходилось убивать снова и снова, на простеганные трещинами стены и ревущий шум Ист-Ривер-драйв. — Я ему всю харю набок сверну, мама родная не узнает, вот те крест!
София ухватила Чико за подбородок. Тяжелая голова сопротивлялась, но Софии всё-таки удалось отвернуть лицо Чико от Саломона. Привалившись головой к плечу матери, мальчик испустил тихий бессильный вздох.
— Пойду прогуляюсь, — объявил Саломон. Ему было досадно — не потому, что он бросил в Чико бутылкой; потому, что пиво пропало зря. Он покинул комнату, вышел за дверь и двинулся в конец коридора, к общей уборной.
София покачивала сына в своих объятиях. «Хватит верещать!» — крикнул кто-то в коридоре. Где-то играло радио, от стены к стене гулял громовой рэп. Откуда-то наплывал горьковато-сладкий запах: в одной из нежилых, заброшенных квартир, служивших теперь прибежищем наркоманам и торговцам наркотиками, химичили с кокаином. Далекий вой полицейской сирены породил за дверью напротив панический быстрый топот, но сирена мало-помалу затихла, и топот смолк. Как она дошла до жизни такой, София не знала. Нет-нет, решила она, неправда. Она отлично знала — как. Обычная история: нищета, оскорбления и жестокие побои от отца — по крайней мере, мать Софии называла того человека её отцом. По ходу сюжета София в четырнадцать лет становилась дешевой проституткой, промышлявшей в испанском Гарлеме; игла, кокаин, обчищенные карманы туристов на Сорок второй улице. История из тех, что, единожды начав разматывать, обратно уже не смотаешь. Софии случалось оказываться и на распутье, когда требовалось принять решение… но она неизменно выбирала улицу, погруженную во мрак. Тогда она была молода, её тянуло к острым ощущениям. Кто был отцом Чико, она, честно говоря, не знала: возможно, торговец, который сказал, что он из Олбани и жена к нему охладела, возможно, толкач с Тридцать восьмой улицы, тот, что носил в носу булавки, а может быть, один из множества безликих клиентов, тенями проходивших сквозь одурманенное сознание. Но София знала, что её грех так раздул голову младенца ещё в утробе и превратил малыша в бессловесного страдальца. Грех, а ещё то, что как-то раз её спустили с лестницы с ребёнком на руках. Такова жизнь. София боялась Саломона, но боялась и лишиться Чико. Кроме сына, у неё ничего не было и ничего уже не предвиделось. Пусть Саломон жестокий, бесчувственный и грубый, зато он не выкинет их на улицу и не изобьет слишком сильно; уж больно ему нравится её пособие по безработице плюс те деньги, которые она получает на содержание ребенка с задержкой в развитии. София любила Чико; он нуждался в ней и она не желала отдавать его в холодные, равнодушные руки государственного учреждения.
София прислонилась головой к голове Чико и прикрыла глаза. Совсем молоденькой девочкой она часто мечтала о ребенке… и в мечтах дитя представало безупречным, счастливым, здоровым мальчуганом, полным любви, благодати и… да, и чудес. Она пригладила Чико волосы и почувствовала на щеке пальцы сына. София открыла глаза и посмотрела на него, на единственный тёмный глаз и на мертвый, белый. Пальцы Чико легкими касаниями путешествовали по её лицу; София схватила руку сына и ласково придержала. Пальцы у него были длинные, тонкие. Руки врача, подумала она. Целителя. Если бы только… если бы только…
София посмотрела в окно. В знойных серых тучах над Ист-Ривер виднелся осколок синевы. «Все ещё переменится, — зашептала она на ухо Чико. — Не всегда будет так, как сейчас. Придет Иисус, и все изменится. В одно мгновенье, когда ты меньше всего ожидаешь. Придет Он в белых одеждах, Чико, и возложит на тебя руки свои. Он возложит руки свои на нас обоих, и тогда, о, тогда мы взлетим над этим миром — высоко, так высоко… Ты веришь мне?»