Роберт Маккаммон. Рассказы (СИ)
— Я знаю свою сестру! — говорю я, поворачиваясь к женщине. — И ты — не она!
В моем кресле сидит старуха — старуха с сединой в волосах и глубокими морщинами на лице.
— Моя сестренка — маленькая девочка!
— Я… не знаю, сможешь ты это понять или нет. — Старуха, претендующая на право быть моей сестрой, поднимается, сцепив перед собой руки, как будто опасается, что те улетят, словно какие-то морщинистые птицы. — Хочу, чтобы ты знала… сегодня ночью Мама умерла. В больнице. Рак забрал её.
— Лгунья! — кричу я. — Старая, грязня лгунья! Убирайся из моей комнаты!
— Мама попросила прийти и сказать тебе, — продолжает сумасшедшая старуха. — Я была рядом с ней, когда она умерла. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Нет! Нет! Нет! Нет!
— Боже, я, должно быть, совсем спятила. — Женщина качает головой. — Разговариваю со стенами. Торчу в треклятом номере отеля и болтаю со стенами.
— Выметайся!
Я хочу сбить со старухи спесь. Хочу схватить её и вышвырнуть за дверь, словно огородное пугало. Хочу протащить её за волосы до лестницы и сбросить вниз…
Голова. У меня болит голова. Ох, моя голова…
— Это к лучшему, что она умерла, — говорит женщина.
И почему столь безумная, старая дуреха думает, будто я поверю, что она — это Энни?
— Маме было немного больно. Так будет лучше для неё.
Она смотрит на свои руки, и я тоже разглядываю их при свете ночника. Ногти обломаны, а кожа на кистях — грубая и растрескавшаяся. Руки моей Мамы.
— Я… поднялась по лестнице, Красавица, — говорит женщина. — Собиралась воспользоваться лифтом, но… — Она пожимает плечами. — Я должна была пройти по лестнице.
Затем женщина поднимает голову, и я вижу, как её взгляд скользит по комнате, словно она выискивает привидение.
— Красавица, — говорит она очень тихим голосом. — Я хочу кое-что у тебя спросить. — Это… так долго мучает меня. Красавица, пожалуйста, скажи мне… Это не из-за меня ты упала с той лестницы? Так ведь?
Она не моя сестра! Моя сестра — маленькая девочка!
— ПОШЛА ВОН! — кричу я ей…
— Пожалуйста, скажи мне. Это не даёт мне покоя долгие годы. Ты упала не из-за меня… правда?
Она ждёт. Энни, что с нами произошло? Что случилось в тот миг, когда было потеряно равновесие? Какое нынче время? И где наша Мама?
— Пожалуйста… пожалуйста, — говорит Энни и, склонив голову, начинает плакать.
— Нет, — произношу я. — Энни? Я упала не из-за тебя. Ясно?
Энни продолжает плакать. Ей всегда нравилось внимание.
— Со мной все в порядке, — говорю я. — Видишь?
Она рыдает и проводит ладонью по глазам. Теперь я кое-что припоминаю: здесь, в моей комнате, на кровати сидела Мама и плакала после того, как рассказала, что Папа умер. Несчастный случай на заводе, сказала она. Несчастный случай… так же, как и с тобой.
— Энни! — кричу я. — Со мной все в порядке! Прекращай плакать!
— Я лишь хотела рассказать тебе о Маме, — говорит Энни. Она высмаркивается в носовой платок и комкает его.
Она, эта пожилая незнакомка, направляется в сторону выхода. Потом замирает на пороге.
— Красавица? Я не знаю, почему ты осталась здесь. Мама, наверное, знала. Но не я. Может, ты здесь, а может, и нет, однако… если получится, не могла бы ты пойти с Мамой? Я имею ввиду… кажется, пришло время уходить отсюда, Красавица. Время отправляться дальше.
А затем моя сестренка выходит за дверь, и я провожаю её до лестничной площадки. Осторожно ступая, она спускается вниз, и я наблюдаю за тем, как она скрывается из виду.
— Энни? — кричу я ей вслед. — Я люблю тебя.
Мама? Ты здесь, Мама? Ты пришла, чтобы побыть рядом со своей Красавицей?
Нет. Где бы Мама сейчас ни была, она не в «Морской арфе». Она отправилась туда, куда я должна была отправиться первой. Она уже видела то, чего у меня никогда не было. Но мы снова можем быть вместе! Ведь можем?
Если я хочу быть с ней, мне придется покинуть мечту Золушки. Не думаю, что я уже готова к этому. Мне страшно. Я люблю весну и так боюсь зимы.
Однако теперь у меня есть ответ. Я знаю, какое нынче время. Энни сказала мне. Время уходить отсюда. Время идти дальше.
Возможно, я так и поступлю. Возможно. Но если вы возьмете мечту и покроете её сахарной глазурью, у вас получится «Морская арфа». Должны ли все мечты заканчиваться в полночь? Должны ли?
У меня болит голова. Я очень быстро устаю. Я хочу отдыхать на синих простынях и слушать, как в Гавани волны разбиваются о скалы. Хочу мечтать о розовых платьях, дюжине роз и транспаранте, который гласит: «Добро пожаловать, Красавица». Возможно, в той мечте меня разыщет Мама. Возможно, она ждёт меня там, и если я поспешу, мы сможем вместе отправиться в путь.
Однако «Морская арфа» не отпускает меня. В ней столько света, столько красоты, столько грез. Могу ли я остаться здесь ещё хотя бы на чуть-чуть?
Мне нужно отдохнуть. Мистер Кленси будет ждать у лифта. Он повелитель своего кусочка «Морской арфы», так же как я — повелительница своего. Завтра — первый день весны. Мне шестнадцать лет, в хрустальных вазах окажутся свежесрезанные цветы, и весь мир будет прекрасен.
Перевод: Е. Лебедев
Чудесным летним днем, когда он был…
Robert McCammon. "On a Beautiful Summer's Day, He Was", 1990. Цикл «Вселенная Бэтмена».
…мальчишкой.
Солнце ласкало лицо Джуниора, и он улыбался. Ему было четырнадцать, стояла середина июня, и лето казалось долгой, славной дорогой, что бежала все дальше и дальше, пока не скрывалась из виду в сотне миль впереди, проглоченная холмами осени. Джуниор шагал по улице в двух кварталах от своего дома: руки засунуты в карманы брюк с заплатками на коленях, пальцы сжимают птичьи косточки. Теплый ветерок взъерошивал копну каштановых волос, и в этом дуновении Джуниор улавливал запах роз, что цвели саду миссис Бротон. На другой стороне улицы Эдди Коннорс и парочка его приятелей ковырялись в двигателе красного, огнедышащего «Шеви», принадлежавшего Эдди. Это были крупные парни. Каждому из них стукнуло по восемнадцать лет, и они уже успели обзавестись пивными животиками. По ночам, лежа в постели, Джуниор слышал рев Эддиного «шевроле», носившегося туда-сюда по улице, словно тигр, ищущий выход из клетки, — и тогда из дома Напьера, точно гнев господень, начинали доноситься крики, и…
Эдди оторвался от работы и поднял взгляд — масло пропитало переднюю часть его футболки; пятно мазута, словно боевая раскраска, чернело на похожем на луковицу носу. Он поддел локтем, стоявшего рядом парня, Грега Каутена. А потом уже и третий из них, Деннис Хафнер, посмотрел через улицу и заметил Джуниора.
Джуниор знал, что его ожидает. Ноги, обутые в ярко голубые кеды, запнулись о разбитый тротуар, на котором ловили свет летнего солнца осколки бутылок. Для своих лет он был высоким мальчиком. Высоким, но худым. Лицо у него было вытянутое, с заостренным подбородком лицо и тонким острым носом, над которым сливались в одну линию брови. Знаешь, отчего шнобель у тебя торчит посреди лица? — спросил у него однажды отец. — Потому что это нОсь. Шучу, Джуниор. Шучу. Дошло?
Улыбнись, Джуниор!
УЛЫБНИСЬ, Я СКАЗАЛ!
Уголки рта Джуниора поползли вверх. Глаза оставались темными, а щеки ныли от напряжения.
— Эй! — крикнул Эдди.
Голос ударил Джуниора, будто товарный поезд, и он остановился. Эдди локтем толкнул Грега под ребра. Толкнул с видом заговорщика.
— Куда намылился, Балбес?
— Никуда, — ответил Джуниор, стоя на разбитом стекле.
— Не может быть. — Эдди похлопывал торцевым ключом по мускулистой ладони. — Должен же ты куда-то направляться. Ведь ты идешь, не так ли?
Джуниор пожал плечами. Засунув руки глубоко в карманы, он перебирал косточки птицы.
— Просто иду.
— Балбес слишком туп, чтобы знать, куда прется, — подал голос Деннис Хафнер, чей рот напоминал красную, опухшую рану. — Тощий педик. — Уродливые губы Хафнера исторгли звук отвращения.