Пропасть

АВСТРИЯ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ
ГЛУБОКИЙ КРИЗИС НА ФОНДОВОЙ БИРЖЕ
СУДЬБА ЕВРОПЫ ВИСИТ НА ВОЛОСКЕ
Обычно Димер не усердствовал с чтением газет. Но отпуск подарил ему кучу свободного времени – больше, чем он сумел придумать для себя занятий, и в итоге Димер всю неделю следил за международными новостями, которые с каждым днем приобретали все более угрожающий характер. Листая страницы, он мысленно возвращался к тем политикам и дипломатам, которых видел на садовом приеме на Даунинг-стрит: к премьер-министру, министру иностранных дел, германскому и русскому послам. Все они держались вальяжно и самоуверенно, этакие хозяева мира. Но газетные статьи показывали, насколько беспомощными, ничтожными и почти жалкими оказались они перед нахлынувшей волной кризиса. Димер уже подумывал плюнуть на свой отпуск и отправиться в Скотленд-Ярд: там, по крайней мере, найдется с кем поговорить. Но потом решил, что нет, это глупо, коллеги будут смеяться над ним. Его жизненная философия позволяла переживать лишь за то, что от него как-то зависело. Поэтому он решил вернуться к первоначальному плану и провести день в своем саду. Димер сложил газету и сменил одежду на рабочую.
  
Почва в Северном Лондоне была бедной, истощенной, мало чем отличаясь от черной грязи, но, переехав сюда, Димер приналег на конский навоз и к середине лета, хотя дождей в Лондоне не было весь июль, вернул цветочные клумбы к жизни. Ближе к полудню он подрезал глицинию и герань, ощипал увядшие лепестки шпорника и наперстянки. Простая работа поглотила его целиком. Так он удовлетворял свою природную тягу к порядку. И еще она отвлекала от мыслей о том, что писали в газетах, а самое главное – от того, что все это могло означать для его брата, служившего в армии.
В Сент-Джеймсском парке, расположенном тремя милями южнее в центре Лондона, было тише, чем когда-либо еще этим летом. Никто не кормил уток, и шезлонги, несмотря на яркое солнце, стояли пустыми. Толпа начинала собираться не здесь, а перед парламентом и Министерством иностранных дел, возле Адмиралтейства и вдоль Даунинг-стрит, словно близость к месту, где принимаются трудные решения, от которых зависит жизнь и смерть людей, может дать им какое-то представление о происходящем. Когда в одиннадцать часов министры прибыли на экстренное заседание, им пришлось пробивать себе дорогу сквозь молчаливую неподвижную массу людей.
В два часа дня из трех главных правительственных учреждений выплеснулись на улицы десятки клерков с манильскими папками в руках и пешком направились к трем ближайшим почтовым отделениям на Уайтхолле, на Парламент-стрит и на Стрэнде. В приемных окошках повесили таблички «ЗАКРЫТО», отогнали в сторону дожидавшихся своей очереди клиентов, а всех телеграфистов привлекли к рассылке тысяч предупреждающих телеграмм, как было указано в «Мобилизационном расписании».
Майор Хэнки и его подчиненные так педантично все распланировали, что уже через полчаса задача была выполнена.
С ноющей от целого дня работы внаклонку спиной, в липнущей к телу потной рубашке, Димер набрал в лейку последние остатки дождевой воды из бочки, размышляя о том, не сходить ли через дорогу в «Альбион» за пивом и более подходящей, чем кошка, компанией, и вдруг услышал, как хлопнула крышка почтового ящика. Было почти шесть часов вечера.
Он прошел по узкому коридору к двери. На коврике перед ней лежали две телеграммы. Димер нахмурился. Первый коричневый конверт выглядел довольно зловеще, второй почему-то напомнил ему о брате. Димер отнес конверты на кухню, вытер руки от земли и вскрыл первый.
В нем было стандартное предписание от помощника комиссара Скотленд-Ярда, в котором сообщалось, что в связи со сложным международным положением все отпуска полицейским отменяются и они должны прибыть на службу завтра утром.
Вторая телеграмма от начальника Специального отдела приказывала явиться к девяти утра в распоряжение капитана Холт-Уилсона, третий этаж, Уотергейт-Хаус, 13, Йорк-Билдингс, Стрэнд.
Отмена всех отпусков могла означать только то, что реальное положение еще хуже, чем описывают газеты. Фамилия Холт-Уилсон и адрес ничего Димеру не говорили. Вероятно, это и был тот самый отдел Военного министерства, которого официально не существует и о котором упомянул Куинн, когда Димера принимали в Специальный отдел. Он вдруг почувствовал, что становится маленькой деталью огромной, хорошо отлаженной машины, именно в этот момент приходящей в движение. И если он хочет повидаться с братом до того, как на них обрушится бог знает что, у него остается для этого последняя возможность.
Димер бросил поливать свой сад, сменил рубашку, надел пиджак, запер дверь дома и вышел на улицу. Из «Альбиона» доносились звуки пианино, но Димер повернулся к нему спиной и быстро зашагал в другую сторону. Через пятнадцать минут он сел в поезд метро, направлявшийся на север, к Милл-Хилл.
Димер был на шесть лет старше брата, и разница в возрасте определила их взаимоотношения, особенно после того, как убили родителей. Именно Пол потратил почти все свое скромное наследство, чтобы оплатить для четырнадцатилетнего Фреда пансион в пристойной школе. Именно Пол отыскал его, когда тот сбежал. Именно Пол снял жилье, где они могли бы жить вдвоем, пристроил брата на обучение в местную автомастерскую, а когда дела пошли совсем худо, когда Фред связался с дурной компанией и у него возникли неприятности с полицией, именно Пол от отчаяния предложил Фреду пойти в армию, расширением и реорганизацией которой занимался новый военный министр Холдейн. По правде говоря, не столько предложил, сколько заставил явиться на призывной пункт в Хаунслоу и не уходил, пока не убедился, что брата приняли. И все обернулось к лучшему, или так только казалось, во всяком случае, прошло пять лет, а Фред все еще служил в армии.
В поезд битком набились возвращавшиеся из увольнения солдаты: шумели, веселились, толкались, срывали у товарищей фуражки и бросали через весь вагон. В Милл-Хилле они высыпали на платформу, Димер вышел следом, пересек дорогу и поднялся по склону к широко развернувшемуся комплексу новых казарм из красного кирпича, похожему на фабрику в окружении складов. Чем ближе солдаты подходили к казармам, тем сдержаннее себя вели. Возле железных ворот был установлен плакат: «Миддлсекский полк (личный герцога Кембриджского)». Солдаты прошли в ворота, а Димера на входе остановил часовой:
– Посетителям вход воспрещен.
– Раньше у меня проблем не было. Давно это началось?
– Примерно час назад.
– Мне нужно повидать рядового Фреда Димера. – Димер показал удостоверение.
– Полиция? У него неприятности?
– Я его брат.
– Ну… раз так… учитывая, что вы полицейский… – Часовой зашел в будку, сверился со списком и направил Димера к одному из жилых корпусов, расположенных квадратом по другую сторону плаца.
Повсюду стояло оживление.
Димер поздоровался с часовым у входа в казарму и спросил, не знает ли тот Фреда Димера.
– Я посмотрю, здесь ли он. Кто его спрашивает?
– Брат.
В ожидании Димер осмотрелся по сторонам. Солдаты в форме маршировали в центре огромного пустого пространства, солдаты в майках бегали по двое по периметру. Дальше загружали и выгружали из машин тяжелые ребристые ящики, видимо со снаряжением. Откуда-то издали, с невидимого отсюда стрельбища, доносились щелчки винтовочных выстрелов. Когда он убеждал Фреда пойти в армию, страна уже давно ни с кем не воевала, и ему в голову не приходило, что однажды брату придется сражаться. В армейской службе Димер видел способ уберечь Фреда от опасного пути.
  
– Привет, Поли!
Он обернулся к дымящему сигаретой молодому человеку в форме цвета хаки и фуражке. На улице Димер ни за что не узнал бы брата и прошел бы мимо. Фред вполне мог оказаться одним из тех солдат, что дурачились в поезде.