А.Беляев. Собрание сочинений том 4

Иногда мы ясно слышали шорох подкрадывающихся шагов, слышали ритмические шумы словно тяжелого дыхания, но никого не видели.
Как много можно было бы сделать интереснейших открытий, если бы наша экспедиция была лучше снабжена всем необходимым для подобного рода исследований! Но вы знаете, что это было невозможно.
Жаль, очень жаль, что на этом приходится заканчивать нашу работу…
— То есть как это заканчивать, Иван Иванович? — спросил Аркусов. — Ведь вы же с Архимедом и Савичем продолжаете и будете продолжать ваши наблюдения?
Тюменев тяжело вздохнул и сказал:
— Увы, всему приходит конец, Аркусов. Мы уже потеряли Савича, и эта потеря очень огорчает меня. Вы себе не можете представить, как я опечален, тем более что я… я был очень несправедлив к нему…
Бедный Савич! Я считал его малодушным человеком, паникером, трусом, а между тем в нем была душа героя. Вот именно. Он был только слишком впечатлительным и не'умел или не хотел, по правдивости своей натуры, скрывать своих настроений и ощущений. И я, наверно, и Архимед, во время путешествия не раз трепетали за свою жизнь и в глубине души праздновали труса. Но только мы об этом молчали, а Савич откровенно говорил.
И как это нехорошо вышло. Я грубо назвал его трусом, чуть ли не шкурником, а он… слушайте, что сделал этот маленький человечек, охавший и стонавший всю дорогу…
Однажды мы подсчитали запасы своих продуктов и пришли к очень неутешительным выводам: даже если мы убавим суточный рацион наполовину, то нам хватит не более чем на двадцать дней. А дальше? Что будет дальше, всем нам было ясно. Вечер прошел невесело, и мы молча разошлись по своим койкам.
А проснувшись на другой день рано утром, мы с Архимедом обнаружили исчезновение Савича. На его койке лежала записка. Вот ее содержание:
«Дорогой профессор! Ваша жизнь дороже моей, и я решил уйти, оставив вам свой паек. Савич».
Вот и все. Савич был достойным сыном нашей великой Родины. Он ушел и, конечно, погиб. Боюсь, что вслед за ним погиб и Архимед. Он категорически отказался разделить со мною паек.
— Пойду настреляю вальдшнепов на обед. — И вышел с ружьем, напевая песенку. Я понял все и бросился за ним, но он уже словно растаял в воздухе.
Рискуя заблудиться, я бросился в том направлении, куда ушел Архимед, но заблудился в самом деле и только к вечеру совершенно случайно набрел на наш гидростат.
На этом и кончается печальная повесть, — закончил Тюменев. — Друзья и помощники погибли, я остался один на далекой планете. Это тяжело, Аркусов, но надо быть мужчиной. У меня осталось пищи на три-четыре дня. Постараюсь эти последние дни использовать наилучшим образом для научных наблюдений…
— Когда мы с вами увидимся, вы мне лично доскажете остальное, — услышал Тюменев голос Аркусова.
— Плохие это шутки, Аркусов, — ответил Тюменев. — Все шутите…
— Я вам скоро докажу, что и Аркусов может говорить серьезно, — возразил Аркусов. — Пусть ваша радиостанция посылает в мировое пространство непрерывные сигналы!
— Что вы там еще выдумали, Аркусов? — недоверчиво спросил Тюменев, однако наладил автоматическую радиостанцию и вышел из гидростата.
Красное солнце еще не всходило, Голубое заливало небо и Бету ярчайшими сапфировыми лучами. «Театральная декорация с театральным освещением», — подумал Тюменев и вдруг увидел на небе темную точку, которая быстро увеличивалась в размерах.
— Гм, гм… совершенно непонятный феномен, — пробормотал он, с любопытством наблюдая, как темная точка пересекла рубиновый месяц на фиолетовом небе.
Дальше произошло Необыкновенное.
Точка разрослась до огромных размеров, наполнила воздух шумом, гулом, свистом и опустилась невдалеке от гидростата. После этого шум еще долго не утихал и даже усиливался.
И вдруг… — или Тюменеву пригрезилось? — он услышал голос Аркусова, зовущий его:
— Иван Иванович! Иван Иванович! Откликнитесь!
— Что за ерунда? Бред? Галлюцинация?
Но голос Аркусова раздавался совершенно отчетливо и совсем близко.
— Это вы, Аркусов, зовете меня? — откликнулся наконец Тюменев. И вдруг увидел перед собою Аркусова.
 
Аркусов так крепко обнял старого астронома, что тот едва не задохся.
— Зачем же вы душите меня? Вот шалый! Прямо шалый, — ворчал Тюменев, а сам едва не плакал от радости. — Неужели это мне не пригрезилось? А? Аркусов! Вы? Давайте, теперь я вас пощупаю. Может быть, вы оптический обман, галлюцинация расстроенного воображения… Нет, как будто настоящий… Но каким чудом?
— Не чудом, Иван Иванович, а, так сказать, на законном научном основании… Ах, дорогой мой профессор! Вы не можете себе представить, как меня мучила совесть из-за того, что я смалодушничал и отказался лететь с вами. И потом, я не мог примириться с тем, что вы навсегда покинули нашу Землю… Елена Гавриловна все глаза проплакала — она скоро поняла, а может быть, и с самого начала догадывалась, что вы отправились в такую экспедицию, из которой не возвращаются. Но все-таки она молодец у вас. Слезы катятся, но ни одной жалобы. «Так было надо!» — говорит. Ну, вот. Все, все на Земле заволновались, даже пионеры писали статьи о том, чтобы организовать специальную экспедицию для вывоза профессора Тюменева и его спутников с Беты обратно к нам. Я поехал в Москву по этому делу и там узнал, что правительство уже давно готовит эту экспедицию.
— Но как же так? Какая экспедиция? На чем вы летели? — забрасывал вопросами Тюменев.
— Все расскажу, Иван Иванович. Тут вам повезло. Вскоре после вашего отлета случилось у нас на Земле событие необычайной важности, хотя о нем долго никто не знал. Помните московского молодого ученого Синицына — он к нам в Абастумани отдыхать приезжал и рассказывал о своей новой электронной пушке? Так вот, этому Синицыну удалось-таки овладеть атомной энергией.
— Неужели? — воскликнул Тюменев. — Ведь это же колоссальный переворот!
— И не говорите, Иван Иванович. Земли не узнаете. Вся техника вверх дном перевернута. Мощные «Днепрогэсы», можно сказать, в жилетном кармане. Тысячесильные карликового размера двигатели. Поезда небывалой длины, грузоподъемности и быстроты. Одним словом, могущество человека сделалось почти беспредельным. Стали возможными и межпланетные путешествия. Да еще с какою скоростью!
Я ведь уже давно говорил с вами не с Земли, не из Абастумани, а с ракеты во время полета. Вот почему я просил вас давать радиосигналы. У нас такие аппараты, что по этим сигналам мы точнейшим образом спустились на месте вашего здешнего жительства. Капитан даже опасался, как бы не сесть вам на голову.
— Так покажите же скорее вашу ракету! — нетерпеливо воскликнул Тюменев. — Вот уж поистине неожиданность!
— Видите, Иван Иванович, какие дела, а вы говорите… Признайтесь, что, наверно, по старой памяти болтуном назвали меня. Ну, идемте! — И на ходу он продолжал объяснять: — У нас на ракете и людей много, и запасов пищи, и инструментов. Если Савич и Архимед еще живы, мы разыщем их во что бы то ни стало.
— Едва ли они живы, — вздохнул Тюменев.
— А почему бы и нет? Разве вы сами не допускали возможности, что на Бете должны быть питательные вещества растительного и животного происхождения, только вам не удавалось найти их, так ведь вы почти никуда и не ходили. Теперь мы всю планету обшарим, во все уголки заглянем, все ее тайны и секреты откроем.
И Аркусов вновь, обняв Тюменева, воскликнул:
— Дорогой мой профессор, но как же я рад вас видеть!
— Ну, ну, опять давить будешь, — ворчал Тюменев, незаметно для себя переходя на «ты». — И так уж все соки из меня выжал. Вот именно! Видишь? — И Тюменев смахнул с ресницы слезу.
Каждый год 6 мая — день возвращения на Землю, — по установившемуся обычаю, в Абастумани собирались все участники полета на планету Бета: профессор Тюменев, Архимед, Савич и многочисленные члены «спасательной» экспедиции во главе с Аркусовым.
За большим чайным столом председательствовала Елена Гавриловна. Счастье омолодило ее.