"Фантастика 2024-145". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

В общем, имея нормальный дом, в подвалах я сидеть не хотел, пусть даже и Кремлёвских. И отправился я особняк Пожарских, как вы понимаете, не один, а с целой свитой. Собор бояр с такой силой боялся нового государственного нестроения (а, возможно, гораздо больше боялся Яги, Кощея и Горыныча), что на царство меня посадили в тот же вечер.
На другой день я, бессовестно козыряя царским чином, прорвался-таки к бабушке. И сразу понял, почему Кош меня не пускал. Сила магостатического удара была такова, что бабушку Умилу вышибло из аватаров обратно в люди. Стресс — это Кощей мягко сказал. Шок у неё был и полная дезориентация.
— Как же я теперь буду, Митька? — растерянно спрашивала она меня. — Я ить позабыла уже, как человеком-то быть…
— Ничё бабуль, сама не заметишь как приспособишься! — подбадривал её я. — Люди, вон, ходить после увечий заново учатся, а у тебя всё на месте. Да и вообще, ты у нас глянь какая справная! Архимагиня! Завидная невеста! Враз к тебе женихи выстроятся.
— Да какие женихи уж, охальник! — бабушка хлопнула меня полотенцем.
— Самые настоящие, — не отступился я, — ты в зеркало-то на себя глянь! Красавица! И седина ушла!
Бабушка смеялась и сердилась, зато перестала ужасно паниковать, хоть пока и осталась погостить у Коша — на реабилитации, которую все они так страшно любят.
Перекинулся парой слов с Горынычем, явившимся к Кошу типа на проверку. Знаю я, зачем он пришёл. Шариков чудодейственных выпросить, чтоб ни одна жена недовольной не осталась. Их же теперь у него трое. Да-да, очаровал наш горец Настю, взял в семью меньши́цей.
— Всё-таки, ловко папаша Салтыков в последней битве помер, — задумчиво глядя в тёмное и отчаянно звёздное байкальское небо рассуждал Горыныч. — Не поладили бы мы с ним.
— А братовья не возбухали?
— На кого? — Горыныч приподнял одну бровь. — На меня?
— А что? Ты вовремя успел предупредить, что если они брак не одобрят, ты их на одну ладонь посадишь, да другой прихлопнешь?
Змей фыркнул и покачал головой, дескать: придумаешь тоже! Но судя по всему, так и было. И не страшно ему в одном гнезде с тремя жёнами сидеть? Впрочем, если каждая захочет поговорить, Горыныч это вполне может обеспечить, причём одновременно и конфиденциальным порядком, да ещё девять голов для отдыха останется.
Вернулся Кош, нагруженный коробочками и бутыльками, и они уселись их разбирать: что в какой последовательности и в каких сочетаниях принимать. Довольные оба до посинения.
А я обратно вернулся в Москву. За всех отдуваться.
Особняк Пожарских, по факту, остался единственным не разрушенным в центре домом после Академии. К вечеру нижний этаж сделался похож на базар в разгар торговых дней — тут тебе и военные, и бояре, и думные дьяки со своими вопросами, и ходоки от крестьян — кого только нет. Порядок держался исключительно благодаря ребятам Чжана У и Хаарта. С такими ни спорить, ни угрожать не получится — бесполезно. Я считал сей факт неоспоримым преимуществом и бессовестно им пользовался, отказавшись от всех «заманчивых» предложений по охране меня любимого, поступавших от разных родов.
На первом этаже в конце концов окопались разные приказы и комендантские структуры. Иные посетители пробивались мимо них ко мне — с самыми срочными и сложными делами, но бывало, что и с радостными. Вот, Звенислава нашла отца, запертого в подвале альвийской тюрьмы в Тушино и самолично воздушными кулаками раскидала всю засевшую там охрану. Заезжали ко мне, поделиться радостью. Князь Драгомиров выглядел слегка обалдевши и, кажется, не совсем верил, что уверенная в себе боевая магичка — его родная дочь.
Потом нашли и приволокли альвийского посла, вопящего о дипломатическом иммунитете. Я послушал и велел отдать его на содержание тем же Драгомировым, до полного прояснения всех обстоятельств между нашими державами. Пусть воздадут ему за альвийское гостеприимство. Симметрично, так сказать.
Через неделю ко мне привезли — кого бы вы думали? — Марину Мнишек! Сопровождал её Юрка Трубецкой, защищавшийся во время захвата с отчаянием и потому крепко порубленный.
 
Вот где бурное заседание случилось. Изрядная часть бояр хотела чьей-нибудь крови. Чьей-то, кто, как будто, один во всём виноват. И, похоже, многие решили, что полячка за всё ответит. Требовали публичной казни, отрубания головы или повешения, а особо яростные — дыбы, четвертования, посажения на кол, сожжения… Я смотрел на испуганную бабу с округлившимся животом, и мне становилось кисло. Трубецкой-младший лежал тут же, на походных носилках, и в лице у него не было ни кровинки.
— А дитё? — спросил я, и совет разразился воплями, мол — упырёнку упыриная смерть!
Марина завыла, царапая лицо руками, а Юрка задёргался. Я поднял руку, и Кузьма так гаркнул: «Тихо!!!» — что тишина установилась звенящая.
— Говори, Юрий.
— Не его это дитя! Моё! Девкой её взял!
Я поискал взглядом ещё одно кровно заинтересованное лицо:
— Теперь говори ты, Никита Романович.
Трубецкой-старший, по сию пору насупленно молчавший, встал:
— За себя я уж повинился. Теперь за детей прошу. Прости, государь. Мой недосмотр. Лучше мне голову сними, — князь неожиданно опустился на колени и припал лбом к полу.
Нда, ситуация.
— Встань, Никита Романович. Есть в твоих словах правда. Посему, вот моё решение: дети твои, Юрий и Елизавета, признаются ограниченными в правах и передаются тебе на поруки. У тебя, как у отца и опекуна, они должны спрашивать: можно ли им приобретать дома, земельные владения и прочее, можно ли поехать куда-либо или подарить кому-то подарок. Марина Мнишек передаётся тебе в невестки и брак их с Юрием должен быть заключён сегодня же. За неё ты также отвечаешь.
Не все были довольны таким моим решением, но это уж была их печаль.
А дальше круговерти стало только больше. И так мне тошно стало, сил нет. Продержавшись месяц, собрал я совет — друзей своих архимажеских, профессоров Академии, бояр да высоких дворян, да военачальников особо отличившихся. И сказал речь. Долго эту речь сочинял. Недели две. Длинная она получилась, красивая.
А если в общих чертах, то будет следующее: не подхожу я в цари. Все мои мысли — о енисейских просторах и об острове Драконьем, на котором хочу я основать новую Магическую Академию — Сибирскую, с особым уклоном в боевые дисциплины. Вот там я буду основателем и бессменным ректором. Моя стезя.
А царём быть не хочу. Однако, скажу вам, кто на эту должность прекрасно подходит. И станет он таким царём, что все иностранные государства обалдеют. Древней Рюриковой крови. В родстве с самим Одином. Ни подкупить его нельзя будет, ни отравить. И такой силы архимаг, что мало кто с ним вровень встать сможет. Силён в войне, в целительстве и во всяких науках.
— Ему и передаю я государство и полную власть, — с этими словами я встал с трона и вручил Кузьме скипетр, державу и шапку Мономаха. — Царствуй честно и о процветании Царства Русского радей неусыпно!
Дальше снова рады были не все, но «славу!» новому царю кричали во всё горло. С таким не забалуешь!
ОБЯЗАННОСТИ СТАРШЕГО РОДСТВЕННИКА
Но рано я обрадовался — слинять в свою вотчину не получилось. Я теперь считался ближайшим царёвым родственником! И первым делом должен был обстряпать наиважнейшее дело: царёву женитьбу. Ко мне бояре с этим вопросом тоже подкатывали, но я умудрился вывернуться, мол, не время сейчас, войну до конца из дома не вымели. И вот с тем же вопросом, но немного с другого ракурса — снова! И альбом всё тот же, полный перечень подходящих по возрасту незамужних боярышень.
Кузьма увидел дьяка с альбомом и сделался мрачнее тучи:
— Бать, ты же знаешь…
И тут до меня дошло, что мы оба страшно тупим! Я так и сказал:
— Сынок! А чего мы тупим-то⁈ Ты ж теперь на законных основаниях к ней посвататься можешь! Ты — царь, она — принцесса!
Сказано — сделано! Старшим по сватовству был назначен Горыныч, возглавил он большое и именитое посольство, и через неделю, с дарами и всеми положенными условностями, они погрузились на драккар, чтобы выскочить в небе над Ниппон-кокку.