Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Купец понимающе хмыкнул. Я улыбнулся и продолжил:
— Бой. Засыпать внутрь все подряд нельзя. Крупный обломок даст уродливое пятно, мутный сожрет свет. Сделаете много осколков — выйдет пестрая каша. Идеальна горсть мелочи, отобранной по цвету и прозрачности, желательно собирать разные палитры: холодную, теплую, винную, зимнюю. Тем самым мы зададим каждой трубе свой характер.
  
При упоминании «винной» палитры лицо Якунчикова оживилось.
— Вот это уже интересно.
— Детям сгодится простая картонка. Дамам предложим кожу в добротном футляре. В богатый дом пойдет изделие с серебряным ободом и хрустальным глазком. Приложите к этому байку про осколки из партии, чудом спасенной после дорожной беды… Публика обожает красивые легенды. За хорошую историю они отстегнут двойную цену вдобавок к стоимости самой вещи.
Купец одарил меня изучающим взглядом.
— Опасный вы человек, сударь. Речи ведете мастеровые, зато выгоду прикидываете будто прожженный торгаш.
Я вновь улыбнулся.
— Я успел усвоить одно правило: клиент покупает особое право хвастаться приобретением перед гостями за званым ужином. Сама вещь отходит на второй план.
— Истинно так, — кивнул Якунчиков.
Поднявшись с места, хозяин подошел к двери и отрывисто велел кликнуть приказчика.
Спустя пару минут на пороге нарисовался человечек с настороженной физиономией. Следом вошла Татьяна Лукьяновна.
Девичий взгляд мгновенно выхватил трубку.
— Берете, батюшка? — Хмыкнула девушка.
— Беру, — вздохнул Якунчиков. — И приобретаю изрядные хлопоты.
Приказчик удивленно вскинул блеклые глаза. На лице Якунчикова медленно расплылась довольная улыбка. Видать, редко купец берет предмет, осознавая проблемы.
Татьяна поспешно отвернулась к окну, пряча усмешку. Якунчиков же беспечно отмахнулся:
— Дыши ровнее, Сеня. Оно того стоит.
— Я бы на всякий случай описал все на бумаге, — едва слышно пробормотал приказчик.
— Бери и пиши. Первое: любое использование имени Григория Пантелеевича и его мастерской требует личного дозволения оного. Второе: первый образец оседает в моем доме. Третий: повторные изделия выпускать исключительно после хозяйской ревизии и подробных наставлений.
Под стать быстрой речи купца, перо Семена заполошно заметалось по бумаге. Обожаю этот скрип, прямо музыка настоящих дел.
Тем временем Татьяна приблизилась к столу. Выудив из россыпи граненый осколок янтарного стекла, девушка посмотрела сквозь него на свет.
— Дамские варианты требуют особого изящества и малого веса, — задумчиво произнесла она. — И нужен обязательный футляр. Подобную диковинку станут передавать из рук в руки. Лишившись защиты, она мгновенно покроется жирными пятнами или разлетится вдребезги.
— Да, футляр необходим, — согласился я. — Я говорил уже с вашим отцом, снаружи обтянем кожей. Для дорогих вариантов пустим тиснение. Кстати, к каждой трубе стоит прикладывать лист с несколькими орнаментами, срисованными прямо из нее. Покупатель должен видеть наглядно что он покупает.
Якунчиков хлопнул ладонями.
— Для ярлыков!
— Для ярлыков, росписи стекла, гравировки, вышивания, узоров на тех же футлярах. Осколки начинают приносить двойную пользу: сперва услаждая взор внутри трубы, затем — ложась на бумагу.
Замерев с занесенным пером, Семен вытаращился на меня.
— Стало быть, битая бутылка способна рождать рисунки для бутылки новой?
— Забавно, — тихо проронила Татьяна. — Разбитое будет украшать целое.
Я вежливо склонил голову.
Внимание Якунчикова оторвалось от самого предмета, воображение купца выстраивало вокруг медной трубки целую артель. В воздухе витали тени стекольщиков, кожевников, юрких мальчишек-сборщиков, приказчиков с браковочными листами и довольных покупателей.
— Значит так, Семен, — распорядился хозяин. — До заката найти зеркала полосами. Требуется приличный товар. На завтра вызывай кожевника с образцами. Резать стекло поручим старику с Остоженки — тому самому, что Бахрушиным витрины ставил. Плюс подыщи толкового рисовальщика. Малевать лубки нам без надобности.
— Сюда бы Венецианова выписать… — задумчиво протянул я.
— Кого?
— Вспомнился один художник. Пустое. Для первой московской партии вполне сгодится местный талант.
Истинный облик Первопрестольной предстал передо мной во всей красе: стоило человеку сказать слово, как за считанные минуты нашлись мастера и пути к первой партии без чиновничьей спеси или ожидания высочайших соизволений и бюрократических проволочек.
Я вспомнил петербургские порядки. На берегах Невы мне пришлось бы часами распинаться о пользе задумки, клясться в ее безопасности, после чего яростно отбиваться от желающих присвоить чужое. В финале непременно возник бы хлыщ с предложением презентовать неработающую вещь государыне. Благо, всем этим занималась Варвара. Московский подход подкупал больше.
Отвесив поклон, Семен быстро ушел. Провожая его фигуру взглядом, я поймал себя на восхищении персоналом Якунчикова: босс ставит задачу — человек идет выполнять. Подчиненными двигало понимание хода дела, делая кнут совершенно бессмысленным.
Моя петербургская «Саламандра» уже подбиралась к подобному уровню, однако местная скорость имела иную природу. Столичная мастерская выросла вокруг моего имени. А в Москве правили бал старые связи и поручительство.
Тем временем Якунчиков вновь взял трубку и положил ее на стол между нами.
— Теперь о цене.
— За первый образец?
— За него и за ваше участие в начальных повторениях.
— Первую отдам дорого.
Якунчиков аж рот приоткрыл, хекнул.
— Я вас слушаю, барон.
Я улыбнулся и потом озвучил единственное условие: на всех изделиях будет стоять мой знак Саламандры. От каждой продажи мне достаются скромные двадцать процентов. Я ожидал ожесточенного торга, но Якунчиков переглянулся с Татьяной и отвесил легкий поклон. Сделка состоялась. Такое ощущение, что я продешевил. Но с учетом того, что я не буду вовлечен в этот процесс, только документацию подготовлю, мне кажется сделка удачная.
Якунчиков подвинул трубку к себе.
— Стало быть, первая московская «узорная труба» остается у меня.
Я улыбнулся. Вернувшаяся боль в ноге напомнила о физическом поводке. Мысли снова вернулись к своему нынешнему положению.
Осторожно убрав трубку в сторону, Якунчиков поднялся.
— Отдыхайте, Григорий Пантелеевич, чуть позднее поговорим.
Татьяна ушла вслед за отцом. Оставшись в одиночестве, я придвинулся к окну.
Я долго не мог найти себе дело. Даже подумывал Лодыгина навестить, а то притих что-то бедолага. От безделья тянуло на приключения. Через час появился Якунчиков, мы побеседовали, о деталях нашей сделки и после я завел речь об Иване.
— Лукьян Прохорович, из больницы вестей не было?
Тот оторвался от бумаг.
— Пока все по-прежнему. Жив. Люди мои дежурят у двери, чужих отгоняют. Лекарю щедро заплачено.
— Беверлея не видать?
— Гонца ждут на почтовой. Как только доктор покажется, его домчат прямо к Ивану.
Растерев ладонью ноющий лоб, я попытался успокоится, однако тело требовало немедленно вскочить, отыскать сани, ворваться в больницу и лично контролировать каждый вздох Ивана, заодно запретив окружающим моргать без моего дозволения.
Какая-то паранойя.
— Если вы начнете мерить комнату шагами, — заметил Якунчиков. — Свалитесь, больная нога возьмет свое.
Я вздохнул, понимая его правоту. Якунчиков бросил взгляд на сидевшую у окна с рукоделием Татьяну, дескать отвлеки гостя, пока тот не свихнулся окончательно.
Девушка послушно отложила пяльцы.
— Григорий Пантелеевич, хотите московских новостей? Честно предупреждаю: половина сплетен касается свадеб, долгов и чужих нарядов.
  
— До такой степени я ворчлив, да? — буркнул я. — Простите Татяна Лукьяновна, думаю чужие наряды звучат на удивление свежо.
— Тогда начнем с главного. В Благородном собрании возобновились споры о приличиях: дозволительно ли носить французские ленты в пору всеобщей немилости к французам.