Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

— Возможно.
Подняв голову, она посмотрела на меня.
— Всегда полезно иметь запас времени. Печь успеет насушить хлеба, карету проверят на совесть, матушка закажет молебен. Да и окружающие… успеют свыкнуться с мыслью.
Концовка фразы далась с заметным усилием.
— По заключению Беверлея, Иван способен обойтись без круглосуточного присмотра, — пояснил я. — Дорога предстоит тяжелая, тряска радости не прибавит. Тем не менее, оставлять его в Москве я не хочу. Этот парень заслонил меня от врагов. Моя прямая обязанность — забрать его к своим.
  
Истерзанная салфетка наконец обрела покой.
— Усадьба в Архангельском подходит больше?
Наблюдательная и многознающая девушка.
— Искренне на это рассчитываю. Территория князя Юсупова огромна. Там спокойнее.
— Я была рада, что поскользнулась там, у собора…
Она зарделась и суетливо вскочила.
— Покойной ночи, Григорий Пантелеевич.
— Доброй ночи, Татьяна Лукьяновна.
Я встал, недоуменно смотря ей вслед.
Натопленная печь и свечи продолжали согревать гостиную. Поверх всего этого улавливался едва различимый, сугубо личный запах Татьяны. Лишенный тяжелой парфюмерной удушливости, этот аромат ткался из удивительно уютных, чистых нот: дорогого мыла и яблочной сладости.
Разум подкинул спасительную мысль: абсолютно ничего из ряда вон выходящего не произошло.
Рядовое вечернее чаепитие. Дочь хозяина проявила заботу о госте. Уточнила детали отъезда. Любая деталь укладывалась в рамки традиционного гостеприимства и хорошего воспитания.
Картину портил только один упрямый факт: я стоял посреди пустой комнаты, намертво пригвожденный к месту, не желая покидать пространство, хранившее ее присутствие.
Собственная реакция вызвала раздражение.
Подниматься наверх пришлось тихо. Особняк постепенно погружался в сон. Где-то в глубине дома приглушенно переговаривались служанки, прошелестели шаги дворового с охапкой дров, после чего все окончательно стихло. Тишина в богатых домах никогда не наступает сама по себе. Ее кропотливо создают чужие руки: гасят свечи, задвигают засовы, убирают посуду из гостиных и проверяют сквозняки в сенях.
В спальне было тепло. Скинув сюртук и расстегнув ворот рубашки, я пристроил трость у изголовья. Рубашку следовало просто бросить на стул, однако на ней явно задержался тонкий аромат. Поймав себя на этом, я с досадой снял рубашку и швырнул ее в сторону.
Чай. Всего лишь чертов чай.
А я стою и втягиваю носом запах с рубашки, словно прыщавый гимназист.
Зрелое, изрядно потрепанное сознание внутри молодого тела сыграло злую шутку. Огромный жизненный опыт оказался бессилен.
Раздевшись и задув свечу, я откинулся на подушки, уставившись в потолок.
Разум требовал немедленно переключиться на планирование. Обдумать транспортировку Ивана, маршрут до Архангельского. Следовало расписать все по минутам: количество саней, инструктаж прислуги, разговор с Беверлеем и Лукьяном. Вместо всей этой архиважной логистики перед глазами упрямо всплывали ее тонкие пальцы и улыбка.
Забытье накатило с обманчивой легкостью. Граница между явью и сном стерлась. Температура в комнате поползла вверх, потолок раздвинулся, окно превратилось в огромный проем. Обычный столик стал банкетным столом, укрытым белоснежной скатертью. Поверх ткани рассыпались чашки, серебро, вазочки с десертами и горящие свечи. Рядом с посудой органично соседствовал мой рабочий инструмент: тонкий штихель и извлеченный из оправы крошечный камень. Спящее сознание воспринимало этот сюрреализм как должное. Инструменты, фарфор, сидящая напротив женщина — все слилось.
Татьяна сидела по ту сторону стола.
Здесь она предстала совершенно иной, она излучала особую, глубинную свободу, которая появляется у человека, сбросившего хотя бы на вечер колоссальный груз ответственности за весь особняк. Взгляд оставался прямым и открытым, без опущенных ресниц или попыток спрятаться за чашкой.
Пламя свечей дрогнуло. Стол растворился в пространстве. Ковер гостиной сменился гладким паркетом. Откуда-то полилась музыка. Ритм рождался из самого движения: поворота ее плеча, тепла ладони, легкого шороха ткани. Бедро совершенно не беспокоило.
Мы кружились в танце.
Или же она вела меня за собой — в логике сна подобные мелочи теряли смысл. Ее рука покоилась в моей ладони. Пальцы сплелись. Плечо прижималось вплотную. Воздух пропитался все тем же теплом: яблоко, терпкая заварка и ее запах, въевшийся в подкорку.
Физиология отступила на второй план. С желанием все предельно ясно: тело молодое, кровь кипит, накопленное за месяцы одиночество требует выхода. Пугало иное. Во сне Татьяна демонстрировала абсолютное доверие, не было кокетства, проверок на прочность или попыток нащупать грань дозволенного.
Танец плавно перетек в поцелуй, стирающий границы. Еще одно движение, поворот, мерцание свечного света на ее ресницах — и дистанция исчезла окончательно. Теплое дыхание коснулось кожи, губы ответили взаимностью, рука легла на мое плечо. Все происходило невероятно естественно причем без агрессивной страсти Элен. Рядом с Элен ласка всегда отдавала привкусом крови: сегодня поцелуй, завтра нож в спину, послезавтра идеальное алиби. Во сне с Татьяной была иная угроза. Возникало дикое, неконтролируемое желание остаться насовсем, наплевав на пути к отступлению.
Ткань сна начала рваться.
Белая скатерть обернулась смятой простыней. Источник света опустился ниже, выхватив из полумрака ее обнаженное плечо и выбившуюся из прически темную прядь. Тонкая сорочка скользила под пальцами, дыхание обжигало шею. Перед глазами были отдельные, реалистичные вспышки: тепло ее кожи, рука на моей груди и крошечное родимое пятно на левом плече, чуть ниже ключицы.
Эта крошечная отметина сработала как взрыв в мозгу.
Резкий рывок — и я сижу на постели, жадно глотая воздух пересохшим горлом. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Вокруг висела кромешная мгла. Исчезли свечи, растворился паркет и испарилась Татьяна. В реальности существовал только темный провал окна, брошенная одежда и трость у изголовья.
Секундное замешательство ушло на осознание факта: реальность иллюзии оказалась куда страшнее самого видения.
Родимое пятно.
Видеть его вживую я физически не мог. Никогда. Для этого не существовало ни малейшего повода, права или возможности. Знать о его существовании — тем более. Однако память зафиксировала деталь с такой фотографической точностью, что впору было зажигать лампу и переносить образ на бумагу. Ситуация переставала быть забавной.
Выбравшись из-под одеяла, я плеснул воды из кувшина и осушил стакан в несколько больших глотков. Вода тяжелым комом упала в желудок, однако остудить кипящий мозг не смогла.
Обычные игры подсознания.
Хроническая усталость. Вечерние посиделки. Запах. Изматывающий день. Светские беседы о браке. Скорый отъезд. Измученное стрессом либидо просто ухватилось за ближайшую привлекательную женщину, проявившую каплю мягкости.
Вернувшись в кровать, я лег на спину и зажмурился. Стоило опустить веки, как из темноты немедленно выплывали обнаженное плечо, блики пламени и эта чертова родинка. Пришлось перевернуться на бок, затем обратно. Особняк спал мертвым сном. Никаких скрипов, шагов прислуги или звона посуды. Лишь деревянные перекрытия тихо потрескивали в стенах, остывая после дневного тепла.
Во всем виновата Элен.
Спасительная мысль принесла заметное облегчение. Комфортнее переложить ответственность на коварную интриганку, чем препарировать собственную психику. Ее выходка, с вариантом женитьбы на Татьяне дала свои всходы. А дерзкий поцелуй у кареты заставил тело вспомнить ее. Отсутствуй фактор Элен, мое восприятие Татьяны не вышло бы за рамки приличий: воспитанная купеческая дочь, идеальная хозяйка, которая является объектом искренней благодарности.
  
Логично.
При желании взбунтовавшуюся физиологию легко усмирить визитом к Элен, вернув все на круги своя. Эта женщина умела выжигать подобные сентиментальные глупости тем же ядом, которым их отравляла.